Читать книгу Смотреть, но отворачиваться - Группа авторов - Страница 16

У Сеппо Ярвинена было не самое лучшее детство, которое, вдобавок, трудно понять нам – россиянам. Он родился в Хельсинки в семье рыбака и официантки. Его отец, которого тоже звали Сеппо Ярвинен, сын такого же Сеппо Ярвинена, был погружен в свою работу – как он сам нелепо шутил, бросая долгий стыдный взгляд на сына в ожидании хоть какой-то положительной реакции, – словно рыба в воду. Это передалось ему от отца, такого же затонувшего в работе, просоленного во всех местах, которые прилично и не прилично упоминать, вымуштрованного постоянной качкой до такой степени, что по твердой земле он ходил тоже пошатываясь из стороны в сторону (зато как он себя хорошо ощущал на пересеченной местности!), в общем, такого же помешанного на ловле старикашки, всю жизнь прослужившего на море, отлавливая селедку в холодных водах северных морей. Сеппо Ярвинен средний на нажитый Сеппо Ярвиненом старшим за долгие годы усердной работы в море капитальчик переехал в Хельсинки после окончания школы, чтобы испробовать себя в большом городе, сулившем большие возможности. И судьба наградила его за эту смелость, сведя его в одном кафе, приютившемся на набережной, с нынешней миссис Ярвинен. Он пришел туда и заказал набор блюд на 87.4% состоявшей из рыбы, и когда она пришла и подала ему их, он почувствовал что-то такое, что чувствуешь, когда клюет после пары часов ожидания. Ее лоснящаяся кожа с разного рода вкраплениями, пустые глаза, смотрящие слегка в разные стороны, приоткрытый рот с незаметными губами – все это показалось ему таким родным и знакомым, что он просидел в кафе весь день, дожидаясь окончания ее смены, и с удалостью простого провинциального парнишки пригласил девушку на свидание. И пусть она почти молчала всю дорогу, ему это даже понравилось, ведь он мог рассказывать и рассказывать ей о себе, о доме, об отце, о сетях, виды которых он ей перечислил в алфавитном порядке, в общем, о всем том, что помимо, конечно, ее самой трогало его простую провинциальную душу. Ее движения были по-юношески легкими, она словно плыла, а не шла, лениво передвигая ногами и смягчая тем самым потихоньку зарождавшуюся в Сеппо среднем «качающуюся» походку, которая у его отца к тому времени распространилась уже и на сидячие положения, превращая любую мебель под его белесыми от соли ягодицами в кресло-качалку, и, в общем, тогда Сеппо среднему казалось, что они идеальная пара, и, как подобает простому провинциальному парню, он сделал ей предложение уже на следующем свидании, ради которого просидел еще один день в том скромном кафе у набережной, похлебывая уху, из подносимых будущей миссис Ярвинен мисок, и мечтая об их совместном быте. На заветный вопрос Сеппо, вставшего на одно колено перед ней, будущая миссис Ярвинен лишь еще чуть-чуть приоткрыла свой безгубый ротик, создав что-то наподобие улыбки (по крайней мере так показалось Сеппо) и не высказав явного отрицания, тут же оказалась в объятиях будущего супруга.

Сообщив отцу в письме о последних событиях, Сеппо получил ответ с благословением их будущего брака и долгим, нужным наставлением о серьезном решении и о том, что этот заплыв будет самым сложным, но при этом и самым богатым на улов в его жизни (sic). Знакомство Сеппо с будущими родителями прошло также быстро: молодожены пришли к родителям невесты в их сырую маленькую квартирку, поели щей с водорослями и мидиями, после чего Сеппо твердо сообщил пожилой паре прямо в их четыре больших круглых глаза о своих намерениях и получил в ответ булькающее кивание двух голов на двух отсутствующих шеях.

Они сыграли недорогую свадебку в Хельсинки в том же кафе, в котором и познакомились, поскольку будущей миссис Ярвинен дали там значительную скидку как сотруднице, потом съездили на медовый месяц в маленькую рыбацкую деревеньку – родину Сеппо, где Сеппо старший кормил лососем собственного улова и приготовления, и там же, в обдуваемом северными ветрами маленьком уютном домишке, который выделили молодоженам, заделали Сеппо младшего.

Родился он уже в Хельсинки, когда отец его получил должность в рыболовной компании и прикупил небольшую яхту, в которой Сеппо жил до совершеннолетия, потихоньку приобретая их семейную качающуюся походку, и приобретал он ее значительно быстрее, несмотря на все его старания ходить так же, как и его сверстники.

С отцом у Сеппо младшего были сложные отношения, но лишь от того, что он его любил, разве что не знал этого. И судьба, с присущей ей злой иронией раньше, чем его сверстникам, вызывала в нем истинные чувства, испытываемые по отношению к отцу, с помощью своего излюбленного способа: забрав объект любви.

Случилось это абсолютно неожиданно, в тот день уже три дня как жил Сеппо в своем вечно раскачивающемся доме вдвоем с матерью, которая с рассветом уходила на работу в свое неизменное кафе на набережной и возвращалась с закатом, безмолвно ужинала и ложилась спать. Сеппо, предоставленный сам себе на такой долгий срок, и думать забыл про отца, который в начале недели уехал на съезд рыболовов за границу, в Санкт-Петербург и ничего не писал, погруженный, как думал Сеппо младший, любовью всей своей жизни. Однако за такое лицемерное отношение к отцу он был наказан судьбою, когда достал из почтового ящика плавучего дома письмо с неизвестным адресом отправителя и, раскрыв ее, обнаружил телеграмму из посольства Финляндии на имя его матери, в которой довольно понятным языком извещалось о смерти Сеппо Ярвинена среднего, что его тело было найдено в Санкт-Петербурге и что следствие пока ведется, но по предварительным данным, он был насильственно умерщвлен колющим ударом в область груди, и, в общем, семья Ярвинен приглашается в Россию для опознания тела и подтверждения, что это и есть мистер Ярвинен, и все найденные при нем документы на его имя не были у него украдены и аккуратно уложены в кармашки другого, в таком случае, неопознанного человека, но перед поездкой, конечно же, нужно приехать по адресу такому-то в министерство иностранных дел Финляндии для получения, собственно, самих билетов, предварительного изучения имеющейся информации, обязательного инструктажа и ознакомления с переводчиком, который будет их сопровождать в незнакомой стране.

В голове у Сеппо крутились слова «опознание» и «подтверждение», они чередовались в его мыслях, одно сменяло другое и наоборот, Сеппо пытался цепляться за них с каждым вдохом, не веря прочитанному, он даже сначала сделал вид, что не придал этому вообще никакого значения и пару часов по инерции провел за просмотром записей своих матчей по телеку, но на тысячной итерации цикла «опознание-подтверждение» в своей голове он все-таки вырубил ящик и, сорвав со стола телеграмму, побежал к маме в кафе, повторяя, будто мантру, эти два слова. Два слова – по слову на каждый из его молодых голубых глаз достаточно, чтобы сдерживать скупые юношеские слезы, особенно когда влажный ветер с набережной дует в лицо, и солнце легким прикосновением греет светлую кожу, не правда ли?

Мама отреагировала на телеграмму так же, как и на все другие внешние раздражители в ее жизни, слегка приоткрыв рот, разве что чуть больше чем обычно, высказав что-то навроде грусти (по крайней мере, так показалось Сеппо младшему).

На следующий день миссис Ярвинен взяла отгул и отпросила Сеппо из школы, чтобы отправиться в министерство. Эту ночь Сеппо помнит до сих пор, самая долгая и страшная ночь в его жизни, она бросала его из одного полусонного бреда в другой, один аттракцион кошмаров сменялся другим. Сны, в которых он находит тело отца, изрубленного в куски медведем на улицах неизвестного города, перетекали в сны, где он находит тело медведя в отцовской одежде, изрубленного в куски голым отцом за съеденный улов, и, в общем, даже укачивающие волны Финского залива не убаюкивали, а лишь еще больше расшатывали больное воображение подростка, которого только и удерживают от нервного срыва два слова в телеграмме, за которые он цепляется как за соломинки.

Даже когда мужчина в костюме из министерства вынул перед ними из толстой папки подробные фотографии найденного в Санкт-Петербурге тела, в которых четко угадывались черты Сеппо среднего, и вычитал все характерные признаки, по которым даже слепой мог узнать старика Сеппо, даже тогда Сеппо младший прослушал почти все слова того мужчины в костюме. Все, кроме фразы, которую можно перевести как: «придется все равно поехать на подтверждение», ведь здесь основополагающей мыслью была надежда, которая теперь заменила для Сеппо еду, воду и, возможно, воздух и вообще стала наркотиком, а когда человек подсаживается на иглу надежды – вштыривает в сотню раз сильнее любого порошка.

По Санкт-Петербургу Сеппо не ходил а, можно сказать, плыл, потерянный, он существовал всю дорогу от аэропорта до гостиницы и от гостиницы до больницы, где его мнения дожидалось бездыханное тело, всю дорогу Сеппо, сидя в такси, наблюдал за проносящимися мимо людьми, переулками, и в каждом человеке видел убийцу, а в каждом переулке залитое ярко-красной кровью (не его отца естественно, а того, кто был обнаружен мертвым в его одежде) место преступление, и так он и ехал, сдерживая позывы рвоты и чего-то еще очень тяжелого внутри себя, он ехал и с каждым вдохом напоминал себе, что он мужчина и должен быть сильным, уговаривал себя, молил себя, заставлял дотерпеть до экспертизы и уж там-то, взглянув в опустевшее лицо, признать в нем незнакомца и наконец вдохнуть свободно. Периодически он вглядывался в пустые, чуть разъехавшиеся глаза матери, ища в них что-нибудь, и находя в легких движениях зрачков, бегающих по чему-то слева и справа от нее, находя еле уловимую толику скорби, в серых, цвета бетона, глазах матери, встречавших его все его скупое на ласку детство этой холодной безэмоциональной стеной, сейчас он готов был увидеть слезы, но их не было, как и хоть чего-то другого, да и ту толику скорби он, видимо, тоже выдумал, и, глядя поочередно в каждый из этих двух серых кружков, он все же находил что-то – это была надежда, надежда покрытая безразличностью материнского лица, высказывающая твердое убеждение в отсутствии тела ее мужа в том холодном мрачном помещении, куда их теперь вели по длинным коридорам.

Все, что помнит теперь Сеппо из того дня – это холод кожи, к которой он бросился лицом и руками, заливая одряхлевшее тело старика всем, что копилось в нем с момента получения телеграммы. Теперь он не вспомнит долгую беседу с врачами, в которой он просто машинально кивал, будучи в своем трансе, как вошел в морг с матерью, переводчиком и судмедэкспертом, как перед ними выкатили тело, накрытое большим полотном, как все внутри него сжалось будто бы в одну точку, когда врач взялся за край полотна, чтобы снять его, как он, весь натянутый еще до того, как увидеть само тело, в то самое мгновение, пока полотно, взмыв в воздух, летело на окоченевшие ноги трупа, раскрывая лицо и грудь, в то самое мгновение перед долгожданной встречей он признался себе, что все эти мысли про чужака в отцовской одежде это, как это у них говорится, полная paska, и уже тогда приготовился, разжал этот моральный кулак, державший в узде все его нутро, и, конечно, он не вспомнит увиденные им тогда глаза, еле проглядывавшие сквозь словно в истоме прикрытые веки, и приоткрытый рот, не вспомнит, что в еще одно мгновенье смятения он, привыкший к приоткрытому рту и пустым глазам матери, даже принял отца за живого, но лишь на мгновенье, а потом его снова выбросило в чудовищную реальность, где перед нем лежит труп его отца, и тогда уже, окончательно прибитый прямым ударом правды в его неокрепшую голову, он упал к нему и просил, и умолял уже не себя, а его самого, не вспомнит он, и как врач остановил переводчика, пытавшегося прикоснуться к Сеппо, и настойчиво предложил им подождать снаружи, оставив его с неподвижной матерью и неподвижным отцом наедине, рыдать и бормотать что-то невнятное, потому что порой людям надо просто вывернуться наизнанку, если все их существо жаждало этого все последнее время с самого момента получения телеграммы.

Есть две ужасные вещи в мертвецах. Первая заключается в том, что они слишком похожи на живых. Встреча с ними болезненна, потому что воспоминания о еще живом человеке и вид того же человека, но уже испустившего дух, закладываются в памяти слишком близко и ассоциативно смешиваются в ужасный вихрь бесконечной скорби, мечущий наш разум то в счастье, то в печаль и обратно. Там, на груди отца, Сеппо, пусть он того и не помнит, прокручивал в голове всю свою недолгую пока еще жизнь, перебирая воспоминания, связанные с отцом: первую рыбалку, проводы в первый класс, получение паспорта, радость отца от набитых морд и съеденных королев, и между каждым воспоминанием перед ним всплывало это холодное бледное лицо.

Все, что теперь помнит Сеппо – это то, как он встал изможденный, с раскрасневшимися и распухшими глазами, полностью опустошенный, с болью в горле и коленях, он встал, и все, что он чувствовал тогда – это злость, злость на этих людей, этот город, тогда еще неясную злость на мать, на все, что привело его к этому моменту, поломавшему его, вытершему об него ноги и оставившему его в мире, где больше не хотелось жить.