Читать книгу Смотреть, но отворачиваться - Группа авторов - Страница 4

Ножичек был правда очень трогательным: на нем были выгравированы красивыми, расписными буквами – название этого шрифта он, естественно, знал – имена всех членов его команды, включая тренера и одного запасного игрока, которого они выгнали прямо перед Финалом. Рукоятка была из какого-то особенного дерева, Сеня говорил ему, но он забыл, и теперь в подвешенном состоянии в его памяти находились пять претендентов на роль материала рукоятки. Текстура была завораживающей, рисунок волокна извивался по поверхности рукоятки разнообразными причудливыми формами. Металлическая часть ножа была тоже крайне необычной и тоже забытого происхождения. Гарда была небольшая и выполнена в форме сердечка. Лезвие очень красиво отражало свет. Стальные изгибы вызывали нечто схожее с сексуальным напряжением, их холодная грация, застывшая в этом оружии, трогала Марка до глубины души.

Ножичек был охотничьим и вполне мог служить для убийства животных. Марк никогда не был на охоте, но мечтал, чтобы его когда-нибудь пригласили на нее те друзья, которые ей занимались. Пока же ему оставалось только представлять, как острие, не встречая сопротивления мягких тканей, проходит внутрь жертвы. Он знал, как занимаются обработкой шкуры оленей саамы, ненцы, якуты и множество других народов, и мечтал когда-нибудь и сам отделать шкурку и подарить ее отцу, а мясо переделать в медвежий фарш и сделать самые помпезные за всю историю макароны по-флотски.

Однако случая все не представлялось, и нож употреблялся только для житейских надобностей. Часто для нарезания колбасы, не так часто для затачивания карандашей. Теперь же Марк ковырялся ножичком в большом пальце левой ноги. Вросший ноготь беспокоил его уже несколько дней, но из-за подготовки к Финалу все не было времени им заняться. Теперь же он сидел на кровати, лампа со стола была опущена и светила на его ногу, ножичек, вертящийся в его руках, периодически отражал яркий свет лампы ему в глаза.

Ножичек, так часто проникавший в оленью плоть в мечтах Марка, теперь потихоньку разрывал его собственную. Однако душевная боль от такого предательства была заглушена острой болью в большом пальце.

Боль была правда очень сильной, приходилось как-то ее сублимировать другими частями тела, отвлекать организм от одного очага напряжения другим: Марк пробовал сжимать в зубах тряпку, дергать себя за волосы, в итоге остановившись на зажатии пальца плоскогубцами. Боль грубого зажима была почти живительной, ребрышки плоскогубцев врезались в кожу, придавливали к костям мясо под ней, и все это очень хорошо чувствовалось, настолько хорошо, что острие ножа, воткнутое под ноготь, уже почти не ощущалось.

Кожа под футболкой пропотела от ярости, с которой он выдавливал плоскогубцами эту живительную боль, и теперь липла к ткани, напитывая ее густым юношеским потом. Марк параллельно с вытиранием гноя, крови и пота с лезвия думал о необходимости похода в душ после этой операции. Так же он думал о необходимости постирать пижаму и покрывало, которые он нечаянно запачкал этой смесью. Потом он подумал, что, вероятно, Герцог Мальборо, его мудрейшество шестьдесят первый и шестьдесят третий премьер-министр Великобритании никогда не вырывал себе вросший ноготь из пальца, иначе добавил бы в свой список четвертую субстанцию.

Мысли тоже были крайне эффективным болеутоляющим.

А еще он знал как минимум 6 людей, которые смогли провести на себе хирургические операции, однако сейчас не смог бы вспомнить имени ни одного из них. Сейчас он мог лишь ужасаться, как эти люди просто брали и делали то, что других бы убило одним лишь видом.

Тем временем острие нащупывало тот самый край вросшего ногтя, проходя все дальше, выдавливая свежие капли крови и гноя (и пота из его сгорбившейся спины). Боль становилось сильнее, кажется, плоскогубцы уже не справлялись. Марк зажал их посильнее, и теперь чувствительность пальца уже устрашающе начинала теряться. Чтобы поставить точку в этой импровизированной анестезии, Марк, пошарив рукой в шкафу, взял с нее сосательную конфетку, снял зубами этикетку и жадно засосал.

Он подумал, что не знает названия костей, кроме очевидных черепа, таза и других общеупотребительных, поэтому не мог сказать, какая именно кость сейчас служит разделочной доской для мяса его большого пальца левой ноги. За это знание в их команде отвечал Саша, он бы сказал. И сказал с радостью, а потом добавил бы описание каждого бугорка и ложбинки на косточке-мясницкой-доске и назвал бы всех ее белых соседей.

Конфетка была излишне ощутимо лимонная и приносила не столько спасительное удовольствие, сколько назойливое сведение лицевых мышц, каждую из которых также мог бы назвать Саша. Вдруг вспомнилась Игра. Точнее, последняя Игра. Конфетка, до этого активно гоняемая языком по всей полости рта, теперь остановилась, к горлу подступил ком. Странное, неожиданное ощущение. Конкретных мыслей не было, но какая-то общая идея тоски витала где-то рядом с этим чувством. Сердце сжималось, словно пресловутый подплоскогубцевый палец. К жуткой смеси крови, гноя и пота, кажется, очень настойчиво решили присоединиться слезы. Марк подумал, что вкупе с вечным спутником слез – соплями – обезвоживание на сегодня ему гарантировано.

Слезы подступали крайне агрессивно – чувствовалось покалывание под глазами. Вокруг сердца как будто что-то вертелось, и так хотелось вынуть нож из большого пальца левой ноги и вместо выковыривания вросшего ногтя заняться выковыриванием из груди этого чего-то роившегося вокруг. Марк подумал, что мы в целом редко чувствуем внутренности своего тела, иногда ощущаем один больной орган, однако сейчас он чувствовал это пятно тоски и кость большого пальца левой ноги, своего рода джекпот от мира ощущения внутренностей.

Мысли правда помогали справиться с болью. Мысли спасали. Но возвращаясь к чувствам, приходилось вновь сталкиваться с этим чем-то, что пока было решено окрестить тоской.

Первая капелька упала на лезвие ножа и покатилась по красивым, расписным буквам, оставляя влажный след на холодном лезвии. Зрелище это в белом свете лампы на фоне мясного месива пальца и белой от обескровливания кожи было просто душераздирающим. Ком подступил уже так близко, что слегка поддушивал. Роящееся вокруг сердца пятно, кажется, начало жалить, давая подозрения, что рой был пчелиный или осиный, или шершневый (если так говорят).

Проклятая конфетка вообще не помогала, нужно было придумать что-то другое. Марк снова пошарил в шкафу, судорожно роняя разного рода безделушки, пока не нащупал коробку подаренных когда-то Сеней мармеладок.

Не так он представлял себе особый момент, когда он решится открыть их, но выбора не была. Слезы норовили вырваться из уже опухших глаз, и нужна была срочная доза гормонов счастья, названия которых легко бы назвал Саша.

Вскрыв зубами упаковку, Марк трясущейся рукой высыпал часть содержимого на покрывало (его точно придется стирать). Слезы потихоньку затуманили зрение и были на финишной прямо до вылета из глаз, обстановка накалялась. Из размытой в почти прослезившихся глазах кучи Марк выцепил первую мармеладку и поднес ее к глазам.

Мармеладки были подарком Сени на его день рождения и представляли из себя одну большую шутку. Найденные в каком-то наполовину нелегальном магазинчике во дворах старого доброго Санкт-Петербурга (вот здесь уже пора было напрячься), купленные у загадочно улыбающегося уроженца неопределенной азиатской страны, они представляли из себя продукт по своей сути страшной, – для любого не-жителя дальнего востока, – природы, ведь, по заверению этого дружелюбного, но хитрого азиата, желатин в них был то ли из мыши, то ли из крысы. В довершении этой шутки выполнены мармеладки были в форме мужского полового органа. По заверениям Сени тот приветливый, но лукавый китаеза (что статистически наиболее вероятно) утверждал, будто мармеладки способствуют приросту мужской энергии и, мол, посыл такой, что плодитесь как мыши и что, мол, в их стране медицину изобрели еще когда в Европе мамонтов не добили и надо просто поверить в чудесную силу этого афродизиака.

И вот перед его глазами мармеладка игриво красного цвета в форме, известной всем прошедшим пубертат мужчинам, и, в общем-то, даже если этот добродушный, но вертлявый наследник азиатской мудрости не соврал и стимулирующий эффект действительно есть, то Марку он сейчас не нужен, а надеется он на вкусовые качества волшебного мышиного желатина, который должен спасти его от тоски, уже становящейся невыносимой.

Мысли правда больше не помогали. Марк приготовился к унизительному поглощению похабных мармеладок и взял в рот. Когда он принимал подарок от друга, они условились, что поглощение им этого деликатеса останется между ними. Как минимум их форма.

Это был провал.

Неизвестно, мышиный желатин ли или другие ингредиенты этого магического творения, которые из-за иероглифов было невозможно определить, портили весь вкус. Ощущение, будто реально ешь мышь. Или хуй. Не то чтобы он когда-нибудь пробовал мышь или хуй. Марк, конечно, готовился к унижению, но не к такому.

Одно было хорошо – отвратительный вкус и какой-то глубинный стыд подавили в нем на мгновение тоску. Открытие неожиданное, но для такого адепта критического мышления крайне полезное. Уже через мгновение он активно разжевывал мармеладку, стараясь ощутить каждым вкусовым сосочком эту тошнотворную гадость. Нож тем временем начал снова работу над ногтем, острая боль пробила весь нерв примерно до колена. В исступлении он ковырял ноготь, натягивал кожу в поисках его конца. Размышления о грязных пальцах хихикающего азиата, накладывающего мармеладки в дешевую упаковку, пугающе удовлетворяла. Мысли снова спасали. Дикими, трясущимися руками он тянулся за новыми мармеладками, но рот уже был набит, и теперь на автомате он просто перекладывал их в карман. И без того липкие от пота руки теперь были еще в мышином желатине. Поток летящих в карманы мармеладок было не остановить. Кончик ногтя был наконец нащупан, оставалось только его вырезать. Марку нравилось думать, как вместе с мармеладками карманы наполнялись стыдом. Таким стыдом, когда бьешь себя плетью по спине, каким-то божественным что ли стыдом, уже даже не перед собой, а перед миром за то, что тот носит на себе такого поганца. Край ногтя был спилен, плоскогубцы отпали, тяжело ударившись об пол, остатки большого пальца левой ноги полностью были одним большим куском боли. Марк улыбнулся от предвкушения обработки этого всего антисептиком. Плоскогубцы выйдут на бис.

Он схватил полотенце и побежал в душ. Холодная вода жгла кожу. Пару десятков мармеладок во рту превратились в одной большую массу, прилипавшую к зубам. Марк подумал, что обязательно надо будет помыть зубы и прополоскать рот.

Не вытираясь, он мокрый и голый теперь сидел на покрывале и обливал зажатый плоскогубцами большой палец левой ноги хлоргексидином. Вкус содержимого его рта уже перестал быть достаточно отвратительным, благо хлоргексидин справлялся отлично.

Тоска правда уже отошла. Аттракцион боли выгнал ее из сердца, вывел вместе со всеми этими выделениями, смытыми холодной водой.

Палец был обработан какой-то обезболивающей мазью и перевязан. Следующий час Марк пролежал на обволакивающем тело голом матрасе, с перебинтованным пальцем, морально готовясь встать и одеваться, периодически планируя стирку своего сложносоставного постельного белья. Он не особо вникал в эту тему с культурой сна, в которую его все больше погружал Саша, но в такие моменты, когда перекошенная автохирургическим сеансом спина, растекается в ортопедичности матраса и перестает быть ощутимой, в такие моменты снобистский скепсис к трендам отпадает.