Читать книгу Небесная навигация - Группа авторов - Страница 3

Едва Владыка Серафим отпустил отца Даниила, в душе молодого священника забурлил вихрь ощущений. Благоговейный трепет перед величием поручения смешивался с почти детской растерянностью. Найти затерянный скит, отыскать чудотворную икону – задача, казавшаяся не по силам даже бывалому старцу, не то что ему, только-только вышедшему из стен семинарии. Однако слово Владыки было законом, а вера – единственным компасом. И теперь этот компас указывал на встречу с человеком, без которого экспедиция не состоялась бы вовсе: Иваном Петровичем, меценатом, чья щедрость, как говорили, была столь же безгранична, сколь и его нрав – суров.

Адрес, который продиктовал ему секретарь Владыки, привел отца Даниила в один из самых респектабельных районов города. Здание, где располагался офис Ивана Петровича, внушало почтение одним своим видом – строгие линии, тяжелые двери, отполированные до зеркального блеска окна, за которыми, казалось, скрывались не просто кабинеты, а целые миры принятия решений. Отец Даниил, привыкший к скромным стенам приходского дома и запаху ладана, ощущал себя здесь чужеродным элементом, словно лесной ручей, забредший в мраморный фонтан.

Внутри царила атмосфера, которую можно было назвать «военной элегантностью». Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь приглушенным шелестом бумаг и редкими, отрывистыми голосами. Секретарь, молодая красивая женщина с безупречной прической и взглядом, не допускающим возражений, проводила его в приемную. Здесь, в ожидании аудиенции, отец Даниил погрузился в свои мысли. Он сидел на краю дорогого кожаного кресла, ощущая его чужеродную мягкость, и пытался унять легкое дрожание в руках. Его простая ряса казалась здесь особенно заметной, словно темное пятно на светлом холсте.

Он вспоминал слова Владыки: «Иван Петрович – человек прямой, но с сердцем, способным откликнуться на зов истинного дела». Но что есть «истинное дело» в глазах человека, привыкшего к миру цифр и жестких решений? Отец Даниил понимал, что его вера, его искренность, его юношеский пыл могут показаться наивными, даже смешными в этом мире, где царили расчет и прагматизм. Ему предстояло не просто убедить спонсора, но и доказать, что духовная цель может быть не менее весомой, чем любая материальная выгода.

Минуты тянулись, словно густой таежный мед. Отец Даниил невольно поглядывал на часы, висевшие на стене – строгие, без излишеств, но явно дорогие. Каждая секунда, казалось, отмеряла не только время, но и его собственное волнение. Он тихонько перебирал четки, спрятанные в кармане, и молился, прося мудрости и смирения.

Наконец, дверь кабинета распахнулась, и из нее вышел высокий, подтянутый мужчина средних лет, чье лицо носило отпечаток недюжинной воли. Это был Иван Петрович. Он не был похож на того благообразного, улыбчивого мецената, что иногда мелькал на фотографиях в газетах. Перед отцом Даниилом предстал человек, чьи глаза, цвета старой меди, пронзительно изучали его с первого взгляда. В них читались не только усталость, но и привычка к командованию, к немедленному исполнению приказов.

«Отец Даниил, проходите», – голос Ивана Петровича был низким, с легкой хрипотцой, словно от долгих лет отдачи команд на ветру. В нем не было ни тени приветливости, лишь сухая констатация факта.

Отец Даниил поднялся, стараясь выглядеть собранным, но его ноги слегка подкосились. Он прошел в кабинет, ощущая на себе тяжелый, оценивающий взгляд мецената. Кабинет Ивана Петровича был воплощением его характера: строгий порядок, массивный стол из темного дерева, за которым мог бы поместиться целый штаб, на стенах – не картины, а карты, схемы, фотографии каких-то объектов. Ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы от дела. Даже воздух здесь казался наэлектризованным, пропитанным духом решений и ответственности.

«Присаживайтесь», – Иван Петрович указал на стул напротив своего стола. Он не предложил чая или кофе, не сделал ни одного жеста гостеприимства. Он сел, сложив руки на столе, и его взгляд, словно лазер, сфокусировался на молодом священнике.

«Владыка Серафим говорил мне о вас», – начал Иван Петрович, и его слова прозвучали не как начало разговора, а как приговор. – «И о вашей… миссии». Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. – «Не скрою, отец Даниил, я несколько удивлен. Владыка поручает поиск святыни в глухой тайге, дело, требующее выдержки, опыта, почти солдатской подготовки, и отправляет… вас».

Отец Даниил почувствовал, как щеки его наливаются жаром. Он знал, что молод, знал, что неопытен, но слышать это в такой прямой, почти оскорбительной форме было тяжело. Он постарался сохранить спокойствие, хотя сердце его стучало, как набат.

«Я понимаю ваше удивление, Иван Петрович», – начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – «Я действительно молод. И мой опыт…»

«Опыт – это не только годы, отец Даниил», – перебил его Иван Петрович, не дав договорить. Его тон стал еще жестче. – «Опыт – это пройденные пути, принятые решения, вынесенные уроки. Вы когда-нибудь были в настоящей тайге? Не на пикнике с шашлыками, а там, где до ближайшего жилья сотни километров, где каждый шаг может стать последним?»

Отец Даниил опустил взгляд. Его единственным «опытом» была одна летняя поездка в паломничество по Золотому кольцу, да и та под присмотром опытного руководителя. Он не мог лгать.

«Нет, Иван Петрович. Не был».

Взгляд мецената стал еще более пронзительным. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его поза говорила о полной неприступности.

«Вот как. И Владыка, зная это, отправляет вас. Признаться, я ожидал увидеть человека… другого склада. Более крепкого, более… приспособленного к трудностям. А вы…» Иван Петрович обвел его взглядом с головы до ног, словно оценивая новобранца. – «Вы производите впечатление… интеллигента. Слишком много размышлений, слишком мало действия, как мне кажется».

Отец Даниил стиснул руки под столом. Ему хотелось возразить, сказать, что вера – это тоже сила, что дух может быть крепче тела, но слова застревали в горле. Он чувствовал себя мальчишкой, которого отчитывает строгий учитель.

«Я понимаю ваши опасения, Иван Петрович», – снова попытался он. – «Но Владыка…»

«Владыка – человек мудрый, не сомневаюсь», – снова прервал его меценат. – «Но он, возможно, не до конца представляет, что такое организация подобной экспедиции. Это не прогулка по святым местам. Это – операция. С четкими целями, задачами, логистикой, обеспечением безопасности. И, что самое главное, с дисциплиной».

Иван Петрович наклонился вперед, его глаза сузились.

«Я готов спонсировать эту экспедицию. Я готов предоставить все необходимое – транспорт, снаряжение, продовольствие, средства связи, даже людей, если понадобится. Но при одном условии».

Отец Даниил замер, ожидая.

«Я требую военной дисциплины. От всех. От вас в первую очередь. Это не богословский диспут, отец Даниил, это выживание в условиях, где цена ошибки – жизнь. Икона – это, безусловно, святыня. Но выжившие люди – это тоже ценность. И я не потерплю ни малейшей самодеятельности, ни малейшего отступления от плана, который будет разработан. Вы будете следовать инструкциям, как солдат следует приказу командира. Вы будете отчитываться обо всем, что происходит. Вы будете принимать решения, исходя из здравого смысла и безопасности группы, а не из мистических озарений. Вы готовы к этому?»

Последний вопрос прозвучал как выстрел. Отец Даниил поднял голову. В глазах Ивана Петровича не было злобы, лишь непоколебимая решимость и ожидание ответа. Это был тест. Тест на прочность, на готовность принять чужие правила ради высшей цели.

Он посмотрел в глаза меценату. В них он увидел не просто скептицизм, но и некую скрытую боль, отпечаток сурового прошлого, о котором ходили лишь смутные слухи. Возможно, Иван Петрович сам прошел через нечто подобное, и теперь его требовательность была лишь способом защитить тех, кто пойдет по его стопам.

Отец Даниил глубоко вдохнул. Он мог бы обидеться, мог бы попытаться отстоять свою пастырскую свободу, но что это дало бы? Экспедиция не состоялась бы, и Владыка остался бы без иконы, а люди – без надежды. Его собственное эго не стоило того.

«Да, Иван Петрович», – произнес он твердо, почти неожиданно для самого себя. – «Я готов. Я понимаю всю ответственность, и я готов подчиниться вашим требованиям. Если это поможет найти святыню и исполнить волю Владыки, я готов быть… солдатом. Вашим солдатом в этой экспедиции».

Иван Петрович не изменился в лице. Он лишь чуть заметно кивнул, словно подтверждая, что его слова были услышаны и приняты без лишних сантиментов.

«Хорошо», – сказал он, и в этом слове было больше, чем просто согласие. В нем прозвучало начало некоего, пока еще невидимого, сотрудничества. – «Завтра утром мой помощник свяжется с вами. Он предоставит вам предварительный план, список необходимого снаряжения и график дальнейших встреч. Мы начнем подготовку немедленно. Время не ждет».

Он поднялся, и отец Даниил последовал его примеру. Рукопожатие Ивана Петровича было крепким, сухим, но на этот раз в нем не было прежней отчужденности. Оно было скорее деловым, чем личным, но все же – рукопожатием.

«До свидания, отец Даниил», – сказал меценат.

«Спаси Господи, Иван Петрович», – ответил священник.

Выйдя из кабинета, отец Даниил ощутил, как из него вырвался весь воздух, который он задерживал последние полчаса. Он шел по коридору, словно по минному полю, но теперь – с новым, странным ощущением. Он был унижен, но не сломлен. Он был отчитан, но не отвергнут. И, что самое главное, путь к скиту, к иконе, к исполнению воли Владыки, теперь был открыт. Цена была высока – его собственная гордость, его привычное представление о себе. Но разве не в этом заключалось служение? Отказаться от себя ради чего-то большего.

Он вышел на улицу, где городская суета обрушилась на него с новой силой. Воздух казался свежим, даже несмотря на выхлопные газы. Отец Даниил поднял голову к небу. Облака плыли над городом, словно корабли, направляющиеся в неизвестные дали. Его собственное путешествие, казалось, только начиналось, и оно обещало быть куда более сложным, чем он мог себе представить. Впереди его ждали не только таежные дебри, но и суровые уроки дисциплины, преподанные Иваном Петровичем, человеком, чья вера, возможно, была скрыта под толстым слоем военного прагматизма, но чья преданность делу не вызывала сомнений.