Читать книгу Композиция № 3 (ироническая), или Гаданье - - Страница 11

I

Едва пришёл в последний раз,

наиклассической из фраз —

– А не пройтись ли нам до ветру? —

встречает друг. Шкодливых глаз,

как школьник, обращаясь к мэтру,

не поднимает, но не скрыть

их в смехе пляшущую прыть!

– Из положения, Мишель, мы

прекрасно вышли. Посмотри,

каков стал туалет внутри!

Ну что бы я без Фильки-шельмы!

Подлец фантазией силён.

Обои, кафель, – всё бывало,

взял кипу он киножурналов

и сотворил Иллюзион!

Всё иллюстрации, портреты,

и крупный план, и во весь рост

больших и малых кинозвёзд,

и со всего буквально света

до потолка сплошь по стенам,

и взгляды устремляют к нам.

Кто белозубо, кто лукаво,

вприщур слегка, а кто вподмиг.

Как будто слышишь: Браво! Браво

Да вот же он, триумфа миг!

Вы центр блаженного вниманья.

На ле-, на пра-, да хоть наза-,

– везде улыбки обожанья

и одобрения глаза!

Вы града Ромула и Рема

счастливый мэр, без Мэри, жаль,

и вы ж жемчужина гарема,

гарем, по-нашему, сераль.

Есть пара кадров детектива,

где леди смотрят кругло, криво,

всплеснув руками, на пол плед

упал. Но в нашем государстве…

Не бойтесь, леди! Я не гангстер!

Вы ошибаетесь! Нет-нет!

Это совсем не пистолет!

Я напишу, фотоискусством

ведомая, попав сюда,

как в коммунальном свете тусклом

смотрелась каждая звезда.

Но то потом, сейчас о том,

о чём бы надо шепотом,

что Вольдемар однажды пылко

поведал бодрою страшилкой.

Не по развёрстке, добровольным,

очередным и не крамольным

на осязанье и на слух,

в сортир квартиры коммунальной,

как мило при нужде повальной,

жильцов даянием – гроссбух!

Приходуемый на расходы,

гордился бы собою годы,

зачахнет вмиг, испустит дух.

Дежурит даже капитальный

поборник чистоты анальной

не боле суток или двух.

Ночь. Тишина. И свет потух.

Про что, бишь, я? Про освещенье

или потомков просвещенье?

Взгляни! Под потолком, как звёзд,

различных лампочек, а светит

всегда одна на много вёрст,

да так, что можно не заметить.

И выключатели, взгляни!

Подобно вымени свиньи,

рядком за дверью. Каждой вправе

проверить, со своей звездой

ты перемигивался? Стой!

С чужой! Так ролик надо вправить

Давай, электрик! Ну-ка вжарь!

Чтоб и аптека, и фонарь!

Интеллигентные всё люди!

А насчёт вжарить я хватил.

Не доходило до статьи,

помитингуют, ну и будет.

На этот раз взгляни в гроссбух.

Утопленник! И весь разбух!

Мороз по коже! Да! Сюрпризы!

Учебник судмедэкспертизы!

Листаю дальше. Всё страшней.

Удавленники на кашне,

на галстуках и на подтяжках…

А вот додумался бедняжка

себя на ручке на дверной

подвесить. В позе шухарной,

сидеть устал и лечь мостится,

а шея набок и язык…

и нехороший пьяный зырк…

А вот, как будто в путах птица,

всё бьётся, бьётся, мука-взгляд!

Ужасно! Тело, руки, ноги —

изломы, скрюченности, прогиб!

Вот что выделывает яд

с тем, кто так напрочь отравился.

Потом застрельщики идут.

Понятно, те, кто застрелился.

Оружие в наличьи тут,

и тело, рухнувшее сразу.

Обезображивают труп

ранения. Вот тот без глазу.

Он пулю направлял в висок.

А этот – в рот, и разнесло

весь череп. Сколько стало грязью

мозгов и крови! В сердце, в лоб,

я, словно слышу, хлоп да хлоп!

Подумать только! Мать едрёна!

Сооруженье! Изощрённо

себя убить! И это чтоб

одновременно удавиться,

зарезаться и застрелиться,

и напоследок, чтоб утоп —

лихая увертюра в гроб!

И во внимание беря, мол,

воспринимаем головой,

идёт и текст, библейский прямо,

величественно-деловой.

Страстей смиряя возмущенье,

холодной логики Кощеем

взыскую родственных идей.

Меня, готовый на служенье,

конь боевой, воображенье

уже туда доставил, где

недоброй вверенный охране

смиренный узник, в гулком храме

светильник светит. И вихрами

крутыми, не смущаясь, тень

пред ним клубится, по-бараньи

обставя лбами плоскостей.

Бодать грозит, рогами ранить!

Свет скудный рассекают грани

столбов массивных, и в их раме

чуть различимо – роспись стен,

чьи очерки духовной брани,

Христа страданья на кресте

не так читаются, как ране.

И крупным планом на экране,

когда б в кино снимать, багряным

затлился рубища металл

на теле светлом фолианта.

В картине чёрного Рембрандта

с колен молящийся привстал.

Он здесь читает еженощно.

Как ослепительно! Как мощно!

в скульптуре древней красота

жены желанной, мужа стать!

Пленяя, ожил камень, дышит…

Тем боле может пламень свыше

отверзить смолкшие уста.

И если пламенем святыни

на мёртвом языке латыни

опалены вы, значит, ныне

язык Вергилия восстал!

Духовника не внят совет,

и инквизиции запрет

на чтенье Библии презрел он.

Источник ересей… Вот бред!

Ищи! По размышленье зрелом,

сказал себе: На ересь, бред,

на всё в ней должен быть ответ!

И вот, молитву сотворя,

он, Мартин Лютер с алтаря

в благоговении суровом,

как из источника святого,

ладонью почерпнув, испить,

взял осторожно Божье слово,

прикованное на цепи!

Посмей он не благоговеть,

небрежно цепью загреметь…

Людские к звону чутки уши.

Малейший звяк – покой нарушен,

покой нарушен – обнаружен!

Но где людской, где божий страх?

Бачки с водой, на цепках кружки,

не спёрли чтобы побирушки,

стоят в общественных местах.

Ах, мотовство! Ах, нищета!

Пленённой мысли маята!

«Зачем крутится ветр в овраге?»

Или зачем тебе сортир,

где рвут нещадно на подтир

гигиенической бумаги

взамен, и не газетный шлягер,

а книги, эти окна в мир,

в простор, где на духовный пир:

к нам отовсюду «в гости флаги»?

Чего ж не кухня, например?

Палатою весов и мер

она, и клуб дискуссионный,

и общежитья аксиомы

нам преподаст, чтоб мир и лад

несли мы в камерный расклад.

Быть может, чем-то ненормально

засесть «надолго и всерьёз»

в читальне индивидуально?

Помилуйте! Но где курьёз?

Пошли убийства. Взгляд от трупа

перевожу к другому тупо.

И вдруг, внезапно, точно гром!

Разрублен череп топором,

от горла вниз, как рыба взрезан,

пах садистически растерзан…

Ой, мамочка! Хочу домой!

Где тот утопленничек мой?

II

Приехал. Были и объятья,

и пили тоже от души,

и невезение, опять я

наелся так, что свет туши.

Отрыгивается поныне.

Но что похмельное унынье!

Осиротив меня, мечтой

что было, рухнуло в ничто!

Грешит не тот, кто совершает

грех незамышленный, грешит,

кто от грядущего спешит

вкусить воображеньем шалым.

Ан глядь – к прошедшему пришит.

Податливей быть, легкодумней,

но нет, не плыть, идти ко дну мне,

в воде не плавает самшит.

Я о себе… да не пришлось.

Где топко, робко ходит лось.

Излишне был, должно быть, робок.

Но сколько выскочило пробок!

Друзьишки! Что за кутерьма?

Что так заботит ваши лица?

Желание скорее поделиться

ушатами житейского дерьма.

Все ждут участия, вот щас мы…

Один про свой роман несчастный

с замужней женщиной,

красивой, молодой,

про путаницу скользких отношений,

про то, как утомлён

препрыткой чехардой

то жуткой близости,

то сладостных крушений….

Другому нет проблем иных,

у бабы хобби на обновки,

стал завсегдатаем пивных

и секции «Турист»

для смены обстановки.

А третий – кладезь ума-разума,

в быту погряз он до маразма,

и веет от него тишком

штанишек детских запашком.

Ну, где уж нам уж выйти замуж!

Куда от собственных-то бед

приткнуться? И слеза в глаза уж,

спаси, спасательный жилет!

Вот такие калачи!

С чем ехал, то и получи!

– Филипп-то как? Поди, изношен?

– Как есть! Не выдернуть из ножен!

– И всякий раз, когда сдаёт

его подагра геморрою…

– Или когда, наоборот,

от геморроя вновь берёт…

– По описи со всей мурою

чего-нибудь не достаёт!

– Ну а подробно и серьёзно

расскажет нам… – Хватились поздно, —

– Расскажет русский дворянин! —

– Советский я, и армянин. —

– Вопрос прямой. Коротким галсом

ответь, куда Филипп девался? —

– Вот пёс, он пёс, пока собакость

не потеряет, Филька ж, пакость,

ты его кличешь: Филь, да Филь!

Да чтоб душа его в утиль!

Звонишь, звонишь, а он те накось!

По всей квартире на сто миль

полнейший, понимаешь, штиль!

Ну, в общем, нету больше Фильки.

С ним было что-то вроде линьки.

Так, будто схоронил кого,

бродил, не видя ничего,

пятном расплывчатым, прозрачен,

неразговорчив был и мрачен.

И у меня, не до него,

со Светкою дошло до свадьбы,

а после свадьбы – в Ереван.

Вернулись мы, признаться вам,

хватиться бы его, позвать бы,

да вспомнил, молвить не греша,

когда бог дал мне малыша.

Совсем исчез Филипп. Бим-бом же

такие делает финты —

звонишь, врываются менты

с облавой на каких-то бомжей.

Прописку смотрят, мол, сигнал

имеют, мерседес угнал!

– Не с ЭНЭЛО ли был тот некий,

что по годам Мафусаил?

Летают всё, Мельхиседеки,

не зря нас Филькой осолил! —

так Саша начал, – Я недавно

Филиппа, встретил. Что за чушь!

воскликнете… Да! Самым главным

из наших городских чинуш!

Столкнулись с ним, узнал ей-богу!

– Как здесь ты, Филька, обормот? —

Широк он стал, вот что комод,

а всё глядит на босу ногу.

Смутился он, Я ему – Ну-с? —

А он напыжился, как юс:

– Да, имя, та зать, девичье,

но с вами ещё давеча

был не знаком я. Где и чем

дал повод фамильярничать?

– И словно пухом беличьим,

коснулся моего плеча:

– Прошу Филипп Авдеичем

официально величать! —

И в это время – телефон,

и на звонок помчался он,

и в кабинет из коридора

за дверь с табличкой Ф.А. Дёров.