Читать книгу Композиция № 3 (ироническая), или Гаданье - - Страница 9

Буль-буль… Пук!

II

Друзья мои – в живом сосуде

бальзам душе и водомёт

острот искристых! В нервном зуде

хоть видит око, зуб неймёт.

Устал, устал я крест нести

неудовлетворённости!

Проведать еду. Погадать…

И Фильку б надо повидать.

Не вкрался Филька вроде тати,

взялся подобно Вам, читатель.

Был некто, старый холостяк,

и был он некогда в гостях

на холостяцкой же попойке,

где честь имели быть и я

с друзьями. Гость-то этот бойкий

и вызвал из небытия

Филиппа, Фильку той манерой,

по-барски вольной, жест широк,

звонка, что спрятан за портьерой,

три раза потянул шнурок,

и Фильку кликнул, Фильку-вора!

Глядим – является умора,

зеленовато-сероват,

смешно одетый, неказистый,

на дым табачный, на обхват,

на свет и на плевок сквозистый.

Мы – Филька, то дай! Филька, – сё!

Вина! Стаканами несёт,

любого, только не Кагора,

и по глоточку отопьёт.

Плясать! – Он пляшет, петь! – поёт,

всё норовя красивше, хором.

Да и соврёт на вкус любой.

Такое слышал под кадриль я,

как «Проперделлер, песню пой,

неся, расплавленные крылья!»

Натешились, хоть и грешно.

В веселии до обалденья

и в голову нам не пришло

того, что Филька – приведенье.

Кто был тот старый холостяк,

никто не знал, как оказалось.

Забылся Филька бы, как шалость,

как пьяный розыгрыш, пустяк;

но выясняется, портьеры,

смотрели в двери и за двери,

и не сумели усмотреть.

Их не имел и не намерен

хозяин в будущем иметь.

Что до звонка, и без верёвки

в прихожей кнопка, тоже громкий.

Звоночек с надписью «Бим-бом» —

вот что с намерением кто-то

оставил на столе и фото

порнографических альбом.

Не проявили интереса

к альбому. То ли перепой,

то ли он чем-то не такой,

впустую расторопность беса.

Сидим. Задумчивый серьёз

нам в гирю обращает нос.

И кто, не помню, колокольчик

схватил, тряхнул, чтоб звякнул громче

«Эй, Филька! Сволочь! Подлый плут!»

И Филька снова тут как тут!

Однажды посещаю друга

и замечаю, другу туго.

– Поверишь? Филька во плоти

явился пьян, буянил, в щепки

разнёс буфет, расколотил

сервиз старинный! На кушетке

храпит погромщик… Вот кабы,

на завтра скажет, не с гербами,

так я б ни в жись! А сапогами

я не фарфор топтал, гербы!

– Пороть его! Республиканец

такой, как я американец! —

– Отпетый лодырь! Дармоед!

И сквернослов, и выпивоха,

сколь ни учи, кухарит плохо!

Всегда не во время обед…

Ту, из театра что, ливрею

в комиссионку снес еврею,

а этот финский мой халат

таскает, он ему до пят!

Весь распорядок в раскорячку…

Не для меня, себе ведёт

из дома быта Зинку, прачку…

Намедни трубочного пачку

смешал с махоркой, идиот!

И курит ведь из лучшей трубки!

Коллекционной!

– Бить кнутом!

Нещадно! —

– Что ты! Филька хрупкий! —

– Но не фарфоровый! —

– Притом,

изрядно стар, цыплят синюшней!

Не за понюх забьют! —

– Так ты

вместо него возьми в порты

всю педагогику конюшни!

На то и есть вот эта плоть,

чтобы её пороть. Пороть!

И смысл любого воплощенья

есть мщение, и только мщенье!

Вот они с нами до поры

сосуществуют, приведенья,

житьё и нежить, сон и бденье,

как параллельные миры.

Они нас запросто пугают,

а если им ещё и плоть,

что с нами сделают, не знаю!

Не приведи Господь! Пороть!

Заметили ли вы, когда

случалось проявить усердие

и завести себе кота

из побуждений милосердия,

как входит он в квартиру, в дом,

смятенье одолев с трудом?

Из замухрышек беспризорных,

столующихся в баках сорных,

в тех ящиках, где часто кот

и сам собой идёт в отход.

Немудрено! Питаясь скудно

тем, что изгадили паскудно

и дряни сброс, и грязи слив,

бедняга, болен и пуглив.

Котам домашним и мальчишкам

доверья нет, и нет от блох

спасенья! А собаки… Слишком!

Житуха – сплошь переполох!

И вдруг ему, предел мечтаний,

сезам открыт ни дать ни взять!

Нет, дело в пролитой сметане,

Бывает, надо подлизать.

И пусть бы чуточку прокисли

котлеты две, а лучше три.

Ещё не допускает мысли,

а сам вошёл, уже внутри,

и дверь захлопнулась. Хоть яства

манят к себе, но не до них.

А ты не шутишь, озорник?

Не шутишь? Принимать хозяйство?

Звучит торжественный мурлык!

Колумб ступил на новый берег!

Ещё мурлыкать не привык,

а тут открытие Америк.

Ступил, идёт без суеты,

и мебель на пути какая,

ручьём журчащим обтекает.

Так поступают все коты.

Иначе даже и нельзя им,

мы вещи трогаем рукой,

коты боками и щекой.

Кот-личность! Кот-домохозяин!

Запечатляет глаз-янтарь,

учитывает инвентарь.

Есть разгуляться где, коту, мол,

есть и укромные места,

спасительные для кота.

Ты это здорово придумал!

Поел, умылся, в утолок

удобный самый спать залёг.

Прижился Филька. И потом,

мила квартирка, хоть противней,

чем кухня с газовой плитой,

местечка Фильки не найти в ней.

Комфортней и информативней,

поменьше хламом занятой

нашёл прихожую. В прихожей

стал обитать. Где спал, никто

не знал, не видел, но, похоже,

влезал на вешалке в пальто.

По списку очевидных выгод

здесь перво-наперво вход-выход

и вид на общий коридор,

видать, кто что припёр, упёр…

И барин тож, должник-художник,

пленэрщик, глазки растаращь,

не верит про возможный дождик,

не кинь ему на плечи плащ!

При деле здесь, и бог, и царь,

бессменно целый день швейцарь!

– Жульетту только что гулял!

Напудила. И-эх ты, пудель!

Хотя бы лапу подняла,

я б догадался, тоже люди!

Кот Шура, протестант, Мими,

его подружка. Суть протеста:

Дай мяса, хлебом не корми!

Не дашь, так что угодно съест он.

И хомячок Алёна силос молотит.

В воздухе носилось:

Ну нету на продажу ржи,

а эту живность содержи!

И ни поместья, ни подворья!

Но разных прочих не глупей,

и мы нашли в харчах подспорье —

курятина из голубей!

Тем боле, вот они, ловите!

В окошко лезут, как на митинг! —

Наловит жирненьких пяток,

головки прочь и в кипяток.

Легко отходят с кожей перья,

а тельце, обернув в фольгу,

в духовке запечёт. Поверь, я

и сам, читатель, ел, не лгу!

Душисто! Аппетитно! Тушки

украсить крошевом петрушки,

картофель к ним подать, пюре,

а можно проще, отварного,

лучок зажарить…

– Во дворе,

не без того у нас, хреново!

Мы наверху, окном во двор, —

вступает Филька в разговор, —

Внизу тошниловка. Там койку

имеет, сторожуя, мой кум.

Всё, – говорит, – для поросят!

Не сразу тащат на помойку,

что повара наколбасят.

Свинья издохнуть может! Статься,

и мы нужны для дегустаций!

Есть благородная порода

и у свинячего народа!

Гнилой трухлявый рацион

из недоели, недокрали,

а мяса выдают вагон!

Какое было авторалли

породу вывесть! Цель сию

достиг через ошибки, пробы

один учёный. Да! Но чтобы,

жара, как не по Цельсию,

так в обморок свинья та вмиг

не хлопалася, не достиг!

Эколог выступал на днях,

при бороде, в усах, на свалку,

там крысы шастают вразвалку,

указывал, мол, дело швах!

И то сказать, не те и крысы,

морские, что ли, белобрысы.

И белобрысы-то к чему?

Да потому-то и к тому,

чуму несут они, чуму!

Секретно это, и покуда

я не скажу куда, откуда.

А вот окошко распахнуть,

так птицы мира этой тучи!

Их шугани, и солнцу лучик

меж них тогда не пропихнуть!

Бери, к примеру, экскремент,

тут голубь фору даст вороне,

всех нас, компьютер дал момент,

ещё при жизни похоронит!

А таракана, тоже он,

на человека, шёл поштучно

при счёте, или как научно,

но вышел ровно миллион!

Мильёнщик, у кого прописка!

Квартал объявлен зоной риска.

Кто прежний барин? Много было.

А первый был богаче всех.

Так представления любил он,

и праздный шум, и гром потех,

что для музык и разных танцев,

назвал в поместье иностранцев

из Петербургу и Москвы.

Которые не таковы,

без голосу, на ухо туги, —

пардон! Подите! Пользы для

тогда-то повелось в округе

французов брать в учителя.

А кто остался, принялися

в ахтёров дворню обращать.

Одним велели бегать вприсяд,

других – на постное, тощать.

Ну и пошло – рып-скрып, играют,

и беготня, и стукотня,

и ни конца тому, ни краю,

и крик, и плач, и вплоть до дня,

как всё готово. Полог поднят!

Впервой и навсегда, поди!

Про то, как Ерофей в исподнем

за Маврой дикою ходил!

Бывал и после на театре

лет через сто за руп и за три.

Занятно, потому что за,

а непонятно ни аза.

Лет пятьдесят тому, так часто

ходить бы мог, да нечем хвастать,

И что бывает задарма

золы помимо и дерьма?

А в дело, тоже денег стоит.

Но кто мне скажет, что такое?

Неужто Ерофей, как Тверь,

уже не Ерофей теперь?

В какие пропасти спускался!

Моторчик одолжил бы Карлсон.

Болота, камни, острый шип,

чтоб чем-нибудь себя зашиб.

Зловонно, дымно, сыро, темно

и склизкий гад ползёт огромный,

со всех сторон ревёт зверьё…

А Ерофей как запоёт!

И эту, вроде балалайки

без кузова щипнёт, щипнёт —

медведи, волки – тише зайки,

и лев к нему котёнком льнёт!

Прозванье это – Маврой дикой,

не слаще редьки, Навредикой,

давал насмешник имена,

не виноватая она.

Девица больно уж труслива,

а тоже быть могла счастливой,

хотя допрежде чем дела,

такая жалость, померла!

Движенья много, много пляски!

А что за музыка! А маски

богов и всяческих скотов

я и сейчас смотреть готов!

Да! Лучше не было спектакля!

И вот те крест и накрест пакля!

– Ты что? То бомба в керосине,

хотя речь шла о Хиросиме,

сегодня – Мавра, Ерофей…

Какой там Ерофей? Орфей!

Орфей хотел из преисподней,

из царства смерти, духоты

на свет, где дышится свободней,

где небо, солнце и цветы,

любовь, супругу, Эвридику

вновь к жизни вывести. Великий

и богоравный корифей

искусства пения – Орфей!

Он и тебя, как зверя, Филька,

затерянная смертью шпилька,

обворожил. Что крепостной

театрик ваш? Сгорел весной!

К нему ж идут на поклоненье

из тьмы веков тьмы поколений,

хотя и назовут уста

то Прометея, то Христа.

– Ах-ти! И правда! Память-студень

или как лента на ветру.

Вроде как так же всё, ан вру!

Спасибочки! Орфей и будет!

– Орфей. В афишках примечай.

Ещё увидим. Не скучай!

– Я об одной скучаю вещи:

Ну почему я не помещик?

Вся дворня, словно бы родня,

любила б, холила меня. —

– Что ж, заведём порядок новый,

ты, Филя, барин, я – дворовый!

– Такая мена не нужна.

– Какого же тебе рожна?

– Вы, знамо, барин не последний,

из разночинных, городской;

гостей встречаете в передней.

Гостиной нет и нет людской… —

– Добавь, что нет и мастерской. —

– Морские ценятся пейзажи.

Богаче вы, и я бы зажил,

любимице дарил бы той,

разденешь – мысик золотой,

какие ни на есть подарки:

гребёнку, сарафан немаркий…

– А я своей бы – телефон

и дачу с баней и бассейном!

Бордель «Кавказ», отель «Афон»

везли бы жареных гусей нам!

Коттедж! Кругом сосновый бор!

Я с мерседесу, в пеньюаре

она с постельки прыг, и в паре

мы в пар и в бар во весь опор,

и в будуар, и в будуаре

мы с ней в любви, мы с ней в угаре

без памяти, и, до тех пор,

покуда мсье Коньяк в ударе

и задушевен мсье Диор!