Читать книгу Композиция № 3 (ироническая), или Гаданье - - Страница 14

С утра старушка на горшке,

совет родни велел, врачи ли,

она, где смирен всякий шкет,

на всю катушку и чуть свет,

как будто радио включили.

Блажит! Бранится! Где бы сил

бессильной взять, фугасом в ухе

взорваться с треском оплеухи

в три Левитана с Дебюсси?

Ещё б она трубой к разрухе

иерихонских стен баси,

Мой Боже, слух не угаси!

Я б не просил, но что за шухер?

Взялися распри злые духи

нутром оклизменной старухи

глушить усердно Би-Би-Си!

Иже еси на небеси,

и слух, и нюх, молю, спаси!

А голос, терпящий немалый

урон во внятности, внимал и

свидетельствую в том, зато

на зычность держит испытанья,

поносит всё, прямой Содом,

но пуще, что свежо питанье,

да вишь, как верится с трудом!

В ней прочно прошлое сидело,

и тьмы имён, событий, дат

держала память, как солдат

своё оружье. Провиденье,

читайте в дантовом аду,

печальным сходством с таковыми,

чей зад в слезах отменно вымыт,

её карало. На беду

сказала иль сказать хотела,

никак упомнить не могла.

Сиюминутности игла

на месте прыгает и тело

пластинки точит. Оголтело

рефреном раз до десяти

звучит: Да что б я воблу ела!

Да век с посуды не сойти!

Побудка общая прошла.

Тишает бабушкина келья.

– Мишань-Мишань! Туга ль мошна?

Не сырбрынзить ли нам похмелье? —

Недолги сборы. На столе,

что бог послал торговой сети.

Ах, что едят на белом свете?

Хотя б там, за Па-де-Кале?

А мы едим что, где, когда

запомнить просто невозможно,

словно питаемся подкожно,

не интересная еда.

Салат – салату нет в помине,

а плов – так утка здесь причём?

В переложеньи для свинины

с крупою пшённою харчо!

Названья блюд пугают. Люди!

К чему что взято напрокат?

К меню ли пищевой ублюдок,

само ль меню – фальсификат?

Дерутся двое, и недаром

сражён едок двойным ударом!

– Да здесь ведь логика простая,

ну кто вас перечень заставит,

взять прейскурант-бумажку съесть?

А что салату нет в салате, —

– так возражает мне читатель, —

зато, что хошь другое есть! —

Далёк читатель эскапизма,

ему не помешает бред

переварить любой обед,

любой кувырк соцреализма.

Ума и сердца злой разлад

во всякой вещи и явленьи

не увидать, душевной ленью

чей помрачён бездумный взгляд.

Не тот, не тот участник в споре,

кто кухню знает априори.

Так, вместо плова только слово,

покуда кажется обновой,

причудливо и хорошо!

Но без понятья за душой

не заиграют блики плова

в грязи занюханной столовой

на утке рубленной с лапшой.

Прочь! Прочь! Подале блюдо-юдо

Взглянуть и то бывает худо!

А вам, читатель, Ваша честь!

Всего «что хошь» не перечесть,

но что-то, что идёт в салаты,

я предлагаю до зарплаты.

Свежатина! Стекло и жесть

не стали кожурой. Нитраты?

Ну как без блох собачья шерсть!

Вот свёкла, огурцы, томаты.

Морковь, петрушка, сельдерей,

яйцо вкрутую, лук порей,

чеснок и перец горьковатый,

лук репчатый, зелёный лук,

рябина, клюква, хрена пук,

укроп и перец, уже сладкий,

маслины из дубовой кадки,

напоминающий южан

брюнет и щеголь баклажан,

и панталоны, и кальсоны,

короче, это патиссоны,

крыжовник, брюква, кабачок,

да груши, яблоки, дичок.

Редиска, редька, спаржа, репа,

паслён и ядрышко ореха.

Смородина, смородин лист,

советует специалист,

лавровый тоже, чтобы два,

годится всякая ботва.

Что там ещё в ковчеге Ноя?

Хотите, мясо отварное?

Душистый перец, артишок,

сухой аира корешок,

корица…

Что вы? Не годится,

и на любителя аир.

В лимонном соке тёртый сыр.

Грибы оставлю я в покое,

да и расходов меньше вдвое.

Теперь берём немного трав,

идут в салат и для приправ.

В укромном месте после пива

всегда отыщется крапива,

гораздо реже – лебеда,

не стали сеять, вот беда!

Тархун, кинза, тимьян, мелисса,

шафран и мята, лист аниса,

шпинат с щавелем, одуванчик,

и не иначе, как в росе.

Не позабыть о колбасе.

Свиная? Сразу дух свинячий.

На вид не очень, будет жаль…

Нюхни, читатель мой, свежа ль?

Кроши! Круши! Да мелко-мелко!

Вот тебе ножик, вот тарелка.

Трудись и ты, учту, изволь.

Картофель, сам салат, фасоль,

горох зелёный и жень-шеня

цветное фото в украшенье.

Ещё капуста всех сортов.

Прошу к столу! Салат готов.

И на здоровье! Сколько влезет,

в сметане, масле, майонезе,

по вкусу добавляя соль!

А питие, скажем, вина, —

процесс ужасный, чья вина?

Без омерзенья, откровенно,

ни в рот его, ни внутривенно.

Но истина в вине, и мне,

ведь я её поборник истый,

полней, полней семейный клистир

Клинок – поэзия и роза,

ну а верней всего – вино,

коль не разбавлено оно.

Разбавленное – это проза.

Слоновьей дозой размывают

поэзии аперитив,

романс романом называют,

а эпиграмму – детектив.

Как нынче с помощью мороза,

могла античность, мудрено,

готовить крепкое вино,

пурпурно-огненная грёза!

Невероятное! И что за

волшба факира-виртуоза!

Каким секретом симбиоза

вода и пламя, съединясь,

лучат, благоухая, ясь,

являя чудное вино!

Три к одному растворено.

Коль часть воды превысит «грёза»,

считали – варварская доза.

А в цельном виде пить не просто,

всех градусов за девяносто.

Такое пить скорбящий мог,

и тот, кто от болезни слёг.

Секрет забылся, говорят,

когда явился дистиллят.

Уж в нашу эру, век десятый.

С тех пор и глушим спирт проклятый.

Зелёный змий или конь-блед

смердят злорадно, где не след.

Сколькими пакостями в жизни

обязаны мы дешевизне,

хотя у нас, сдаётся мне,

так только пакости в цене!

К соседу Саша, тут же следом

и возвращается с соседом.

Их лиц торжественность не ложна,

и как ступают осторожно,

несут на компетентный суд

кривой химический сосуд.

И он не пуст, не пуст, прозрачен,

понятно всем, что это значит.

В приятном возбужденьи флирта

не сводим глаз со склянки спирта.

– А что за спирт? Ректификат?

– Литровый куб, а маловат… —

– Спиритус винис не разбавлен?

– Если технический, отравлен.

Сперва бы надо в чайной ложке

собачке дать. Ну что вы! Кошке.

Она живуча. С этой дряни

скорей верблюд мослы протянет!

– Там утонутое в реторте!

Вишь! Аппетит лежит и портит! —

– Да что за глупость! Что за блажь!

Простой оптический мираж!

Графинчик надо переставить,

пятно на скатерти, пятно! —

– Профессор Вова! Вы не правы,

здесь отражается окно!

Вот рама, свет, а это кактус… —

– Нагородили. Что вы? Как вас?

Мерси, учёный секретарь!

Тут не растение, а тварь.

Вот угораздило букашку,

мушенцию, аль таракашку… —

– Хоть крокодила самого!

Я выпил бы и съел его! —

– А пил ли кто из вас горилку

и непочатую бутылку

видал ли кто? Молчок! Молчок!

Там перца плавает стручок! —

– В перцовке перец, ты вот ну-ка,

в чьей водке плавает гадюка? —

– А чёрт стеклянный вделан в дно,

не виден, как нальёшь вино.

А вот те станем пить с дружками,

он вынырнет и зубы скалит! —

– Спиртуют выкидыш, лягушку,

о двух и больше головах.

Что спирту переводят, страх! —

– Эй, академик, дай-ка кружку!

Взглянули! Хором, только в темпе!

Вот это что? Что это?

– Штемпель

– И вправду штемпель! О-ля-ля!

Куда ни плюнешь – штемпеля! —

– Пустяшный инвентарный номер… —

– Нет, номер то, что чуть не помер.

Мутило и сейчас мутит,

такой вот зверский аппетит. —

– Поелику сие печать,

так распечатать и начать! —

У каждого стакашек спирта,

воспомянув Вильям Шекспирта,

проникновенно, нюня каплет,

сказал сосед, как юный Гамлет:

– Быть или пить? Что за вопрос? —

И жахнул, запрокинув нос!

Задохся! И на лоб глаза!

И покатилася слеза!

И наконец-то: Дюже добре!

Про нас потомкам не сказать,

что погибоша, аки обре!

То ль Вальтер Скотта, то ль Дюма

героем выехал на площадь,

не пьёт, а горлышко полощет,

О, благородный Вольдемар!

Не кашлянет, не засопит он.

Что значит на спирту воспитан!

И я не то, чтобы взалкал,

но взял вонючего бокал,

хотя меня и с пары грамм

ведёт, как параллелограмм.

В библейских притчах шум и драки,

глаза – ошпаренные раки,

у тех, кто пьянствует с утра;

нужда по будням и забота,

увечья в праздники и рвота

у тех, кто пьянствует с утра.

Благословенны вечера!

Когда естественна усталость,

взбодриться, так потребна малость.

Покоят кресла и диван

так, будто был на то и зван.

Благожелательные лица

друзей душевных, без амбиций,

без пустословья речи их,

не ставят в образец ничьих

учёных мнений, поучиться,

и нет ни больших, ни меньших.

Равно готовы к пониманью,

равно не погрешают бранью,

сглупят, и глупости-то те

не от лукавства, в простоте.

Ценить гармонию и ясность

для них – что исполнять эдикт,

чему, как видно, не вредит

ни в возрасте, ни в нравах разность.

И кто средь них не ощутил

себя светилом средь светил!

Крестом не всякий дом отмечен,

где так проводят каждым вечер.

Хмельной безумен, что не ново,

кто от любви, кто от спиртного,

от страха, злобы, от успеха,

от горя, голода, от смеха, —

в водовороте суеты

в любой момент безумен ты.

Так полно же тебе, акстись!

Хоть на минуту протрезвись!

Скажи, кто ты и кто твой бог?

Что счастьем называешь?

Размысли, кроется ль подлог

в том, что, казалось, знаешь?

Ведь не статист ты жалкой сцены,

не средство эфемерной цели,

от ложных ценностей тряпья

твоя, болезный, резвынь;

и не родился же ты пьян,

наследственно нетрезвым.

Поговорить – облегчить душу,

а исцелить её – послушать.

Целебных свойств не лишены

слова в настое тишины.

Даст меру сердцу и уму

общенья опытный провизор.

Как точно в рифму телевизор,

на деле вовсе ни к чему.

Известно, можно, не скорбя,

жить отлучённым от себя,

покуда случай не представит

окна во вне захлопнуть ставень,

учувствоватъ, что с неких пор

в душе и ступор, и запор.

Всегда берущий – это нищий,

он прилипалою на днище,

мешает ходу корабля.

И зренье – сеть, и слух – петля

для разума, для короля.

Он, ими преданный владыка,

и слеп, и глух, они же дико,

ненасытимые в алчбе,

гуляют сами по себе.

За ними вслед быть суверенну

и сексу, и пищеваренью.

В ядрёно-ядерный век

расщепился человек!

Разумное ослабло поле

и не удерживает боле

в узде бунтующую страсть,

стихийствует на воле всласть.

Земле-старушке униженье,

лишилась силы притяженья,

прочь атмосфера унеслась,

с инерцией вступила в связь.

Трещат прогнившие корсеты,

нарывы вздули плоть планеты,

взломали, брызжут грохоча…

Земля – бенгальская свеча

космического фейерверка

планетный статус враз отвергла,

и вот вам новая звезда,

её трагические роды.

В трубу к чертям в четверг уходит

существования среда.

Протуберанцы – трубы те,

влачит, в жгуты свивает туго,

в них путаясь, как в бороде,

Земля совсем сверзилась с круга.

Огнём и серой изойдёт,

остынет, истощится или

до той элементарной пыли

как шандарахнется вразлет!?

И где там Пушкин, Гегель, Дарвин,

цивилизаций давних след

и достижения недавних?

Но разве не такой же вред

наносит нам страстей свирепость,

повсюду руша меры крепость,

жизнь превращая в пьяный бред?

А кто владыкою был ране,

при узурпаторе-тиране

на побегушках состоит,

и в нём нуждается синклит.

Тиранов-то, признаться, много,

но гордый кайф, он вроде бога,

и всё ему принадлежит.

Разумный свят, он жизнь и свет,

а кайфоман, он грязь и смерть.

Они на разных полюсах.

А мы, как чашки на весах,

склоняемся туда-сюда,

пока не грянула беда.