Читать книгу Композиция № 3 (ироническая), или Гаданье - - Страница 16

На фоне высохшей травы,

как воду в лужах, ковыли

горячим воздухом полощет,

да с сапога тень головы

соскочит на другой, вдали,

как и вблизи, ничего больше.

Красноармейца два в степи.

Не ели, ладно, знай терпи.

И взмок и провонял от пота.

Который день уже в пути.

Так ведь ещё, как ни крути,

курить охота!

Отвлечься бы, и я хочу

поговорить, а он молчун,

и некурящий. Что за парень!

Помимо этих вот причуд,

усы, а не идут ничуть,

легко ли с этим топать в паре?

Кисет дарёный. Есть табак,

и тем хорош, достался так,

смекалистому для поблажки;

да трубки нет и негде взять,

и не из чего на стезях

закрутку сделать, а бумажки…

Бумажка есть. Несём пакет.

А для чего письму конверт?

Мы и конверт ему и почта.

Ну что ты чешешь во всю прыть!

Вынай письмо! Конверт курить

сейчас я буду, вот что!

Дошло до прений про момент,

и кто тут вредный элемент,

я красный с белым, об оттенке,

он белый с красным, а пакет,

в нём и от нас самих секрет,

и позарез кого-то к стенке!

Дискуссия! А в этот миг

далекий силуэт возник.

Ложись! Разъезд казачий!

Гарцуют мимо, мы лежим,

меняется у нас режим,

идти ночами значит.

И парень словно поумнел,

пакет протягивает мне,

в сургучных кляксах, честь по чести:

Давай разделим пополам,

в пакетах по своим тылам,

а здесь решать на месте.

Нам по листу, и каждый пусть

его заучит наизусть,

потом меняемся листами

и прячем на себе. Итог —

чтоб досказать, дополнить мог,

чего в записке не достанет.

Он штопал что-то целый час,

а я так сунул свою часть

в сапог под стельку, за кресало,

огня добыть. Настала тьма,

два интересные письма

пустились в путь, одно с усами.

А выдал нас бродячий пёс,

с испугу подлый и донёс,

лай звонок в воздухе вечернем.

И видел я сквозь купорос,

как повели нас на допрос

в том самом пункте назначенья.

Штыком пырнули палачи,

нарочно ноги волочил,

говён черпнуть коровьих, сора,

грязны и пыльны сапоги,

и не позарятся враги.

Письмо, и сам забыл, в котором.

И черти белые в свой штаб,

не миновать проворных лап,

уж тут как следует обыщут.

Сперва, как водится, в подвал,

конвой прикладом поддавал,

а я кричу: пора б дать пищу!

И впрямь чего-то принесли,

лепёшка, мятый чернослив.

Чем сытым, лучше быть свободным.

А если уж попался, брат,

так лучше сытым помирать,

чем помирать голодным.

– Все знают, говоришь, окрест?

Да как же ты из этих мест,

коли собаки не признали? —

– Я с кобелями не дружил

и со своими, а с чужим…

Видать, приблудный, партизанит. —

– Занятно баешь, да вишь ли,

письмишко у дружка нашли!

Ах так! Он тоже приблудился?

А нам известно хорошо… —

– Мобилизация. Пошёл

по принужденью. Возвратился. —

– Похвально для весельчака…

у адмирала Колчака?

Я ждал признанья в этом роде.

Понятны рвенье мне и пыл…

И «никак нет» не позабыл,

и наше «Ваше искобродье».

Дам пять минут. К тебе жена.

Не ровня, редкость как умна,

воспитаннейшая особа!

Потом приятных вам знакомств,

препроводят вас в город Омск.

Вы – это с ним, а не особо. —

И дверь, что сбоку, как монах,

так чинно отворяет. Ах!

Ах, Глаша! Свет любви и боли!

Я к ней в объятья за порог!

Не соглядатай, Бог помог,

дверь за собой закрыть позволил.

Но что за встреча! Поскорей

тащу подальше от дверей,

заученное ей диктую,

не может ничего понять,

а я ей снова и опять,

запоминай, чтоб не впустую!

Порхнули пташкой пять минут.

Дверь отворяют, я разут,

смердят мозоли да водянки,

нашлась Глафира, жаль не жаль,

а кашемировую шаль

разодрала мне на портянки.