Читать книгу Песнь пепла и звёзд - - Страница 8

Она шла. Не назад – но и не вперёд.

Безвременье не имело направлений, оно не знало времени и не уважало волю путников. Оно пело голосами мертвых звёзд, мерцая тенями забытых судеб. Но всё же дорога вела – не наружу, а внутрь. Вглубь.

У входа в лабиринт стояла девочка-призрак. Та, что сопровождала Адалию, держала её за руку, словно боялась отпустить. Но отпустила.

– Ты не пойдёшь со мной? – спросила Адалия.

– Это твоя память, – ответила девочка. – Тебе надо пройти её одной. Я больше не часть пути.

И когда Адалия сделала первый шаг под арку из хрустальных корней и шепчущих имён, тень исчезла. Осталась только песня. Песня без слов, без начала. Песня, что плела себя из боли.

…Она не сразу узнала это место. Комната казалась ей чересчур светлой – слишком белый потолок, выкрашенные стены, пахнущие мёдом занавески. Но всё было знакомо. Она снова была той девочкой – с тонкими, как у паучка, ножками, в платье с вышивкой ландышей.

Игрушки на полках стояли ровно, словно боялись её разочаровать. На столике – тарелка с печеньем. Теплое, свежее. С корицей. Она знала вкус. Знала и то, что печенье появлялось, как чудо, по вечерам.

Тогда она ещё не знала – это приносила её мать. Та, чьё имя не называли. Та, которую заменили няней. Та, которую в этом доме стёрли, как пятно. Но она приходила. Тихо, по ночам. И Адалия чувствовала: кто-то гладит её волосы, когда она спит.

– Ты снова здесь, – проговорила тень в углу. Она не удивилась. Голос принадлежал самой себе. Старшей. Настоящей. Той, что видела истину.

Дверь открылась – вошла Лейла.

Маленькая, звонкая, солнечная. Адалия узнала её сразу. Улыбка – искусственная. Руки за спиной – прячут сломанную куклу. Голос – как звон серебра. Но глаза… те уже тогда были пустыми.

– Ты опять в этой комнате? – сказала Лейла, оглядываясь. – Ты правда думаешь, что ты здесь кому-то нужна?

Маленькая Адалия молчит. Она не знает, что сказать. Она думает о печенье. О том, как в этой комнате когда-то было тепло. Как няня гладила её по голове – пусть грубо, но всё же. Как верила, что если будет молчать, никто не заберёт её в подвалы.

Но подвалы пришли. С отцом. С его книгами. С жаждой.

Картина меняется – резко, болезненно. Свет гаснет. Комната исчезает. Только кровавые пятна остаются в воздухе. И на полу уже не печенье, а чертёж. Магический круг. На нём – её собственное тело. Восемнадцать лет. Закрытые глаза. Безмолвная.

Голос отца:

Он стоял над ней – высокий, как башня. В его глазах не было ни капли отцовства. Только расчёт. Только формулы. Только тяга к невозможному. Руки в перчатках – не чтобы не запачкаться кровью, а чтобы не прикоснуться к ней напрямую. Как к чему-то нечистому, неправильному, ненужному.

– Ты – ошибка, – сказал он, глядя на неё сверху. – Но даже ошибки можно обратить во благо.

Они держали её. Слуги в масках. Как духи из старых сказок. Она кричала – но звук вяз в горле. Её язык был сшит нитями ритуала, о которых она тогда ничего не знала.

Магия стихий бушевала внутри, как угасающий костёр. Ветер звал её. Земля плакала под её ногами. Вода дрожала в её крови. Огонь – был крошечной искрой в сердце. Всё это пыталось спастись.

И всё это угасло.

Когда древний круг вспыхнул чёрным пламенем, всё, что в ней пело, – замолкло. Стихия ушла. Отец не понял. Он хотел усилить – и обрушил. Он хотел создать архимага – и пробудил нечто иное.

Фолиант лежал рядом.

Старый. Пыльный. Переплетённый кожей, которая не принадлежала ни одному зверю этого мира. Отец думал, что читает его он. Но в тот миг, когда Адалия открыла глаза – страницы открылись для неё.

«Ты видишь», —прошептал голос.

Ты – плоть знания. Ты – сосуд вечного. Ты – не та, кем тебя хотели видеть. Ты – то, чего они боялись.

И тогда – песня.

Не слова. Не ноты. Песня крови, памяти, боли. То, что звучало в венах, в костях, в зове мёртвых звёзд. Голос, который пели забытые. Магия, которую забыли не случайно.

Она встала. Не с криком. С тишиной. На её коже ползли знаки – письмена, светящиеся в полумраке, как шрамы на истории мира. Отец отступил. Только тогда – он впервые испугался.

После ритуала в доме стало тихо. Не той тишиной, что дарует покой. А той, что пульсирует страхом. Отец избегал её. Взгляд его больше не был цепким и хищным – теперь в нём жили тени. Он не смотрел ей в глаза. И не приказывал. Он опасался, что она услышит команду – и исполнит её иначе, чем он хотел.

Сестра – Лейла – смеялась. Не в лицо. За спиной. Пряча яд в шёпоте. – Маленькое пугало. Папина неудача. —Она наряжалась в шёлке и кружева, втиралась в ласку матери, в доверие гостей. А Адалия всё чаще пряталась в своей комнате – пустой, как гробница.

Печенья больше не было.

Они исчезли в тот же день, что и голос няни. Та, что когда-то расчесывала ей волосы и клала конфеты под подушку – исчезла, будто её никогда не существовало. Оставалась только тень. Магия в Адалии росла. Не подчинялась. Она пыталась её сдержать, но сны стали глубже, запахи – мертвее. То, что раньше казалось ей просто тьмой под кроватью, теперь шептало имена.

Семья… Это слово перестало звучать как утешение. Семья ли те, кто смотрит на тебя, как на ожившее проклятие? Семья ли те, кто бежит, если ты заходишь в комнату?

И тогда – она ушла.

Не в гневе. Не с криком. Просто – ушла. Сложила в узел простую одежду. И шагнула за ворота. Дом не остановил её. Дворец промолчал. Семья не позвала обратно.

Так начались её скитания.

Дороги Альтаира – пыльные, жестокие, равнодушные. Люди – такие же. Она прятала свою магию, прятала себя, училась быть никем. И всё же… её шаги вели не случайно.

Город мёртвых.

Она не помнила, как оказалась там. Улица – пыльная, кривобокая, как забытая кукла. Заброшенный участок – старое кладбище, сползшее в овраг. Сухая трава, каменные плиты, изломанные кресты. Место, куда никто не заглядывал. Ни дети, ни старики. Только она. Потому что здесь было тихо. Потому что никто не гнал её прочь.

Ей было восемнадцать. Дождь шел моросью. Пальцы дрожали. Она убежала из очередной ночлежки. Мужчина, у которого она пряталась последние дни, попытался дотронуться до неё не так. Она ударила его. Он не ожидал. Адалия бежала.

И пришла сюда. Сел на каменную плиту. Обняла колени. Слёзы жгли.

– Ты чудовище, – прошептала она себе. – Никто тебя не любит. Никому ты не нужна. Голос отца в голове. Голос Лейлы. Голос матери, которого она никогда не слышала – но всё равно винила.

И в этой тишине…Что-то ответило.

Ветер стих. Земля под ногами затрепетала. Сначала – едва слышно. Как будто кто-то постучал снизу по крышке гроба. Раз. Два. Три.

И потом – всё началось.

Камни разлетелись. Земля вздыбилась. Скелеты, кости, прах – всё это взмыло в воздух, как будто танцевало. Словно песня, рождённая из боли, из утраты, из проклятого одиночества, – нашла свой хор.

Они поднимались. И смотрели на неё пустыми глазницами. Не с гневом. Не с голодом. А с… признанием. Как будто давно ждали.

Как будто знали её имя.

Люди прибежали с криками. Кто-то начал звать жрецов. Кто-то – солдат. Адалия не двигалась. Она не понимала, что сделала. Не осознавала, что теперь её имя войдёт в шёпот. Что город мёртвых ожил, потому что её сердце раскололось на части.

Это стало поворотной точкой. После этого её стали искать. После этого отец прислал посланника с письмом: «Ты – моя ошибка. И моё творение. Возвращайся».

Она не вернулась. Но письмо спрятала. Словно змеиную кожу. Словно доказательство того, кем она