Читать книгу Договор с князем тьмы - - Страница 3

Лена шла по улице, как автомат, не замечая людей вокруг. В ушах стоял гул, а в горле привкус желчи и чужого ужаса. Она зашла в первую попавшуюся кофейню, заказала двойной эспрессо и рухнула за столик у окна, спрятав лицо в ладонях.

– Сентиментальность – роскошь, которую ты не можешь себе позволить, – прорезал её мысли ледяной голос.

Она вздрогнула, но не подняла головы.

– Оставь меня в покое. Хотя бы на пять минут.

– Ты думаешь, что твои пять минут чего-то стоят? В это время где-то ломают жизнь. Где-то отравляют душу. Твоё «покой» – соучастие.

– Я ни в чём не соучастница! – прошептала она сквозь зубы, боясь, что окружающие примут её за сумасшедшую. – Ты сам явился. Сам всё сделал.

– По твоему зову. И ты наблюдала. Ты – необходимое условие. Без живого свидетеля из плоти, привязанного к этому миру, моё вмешательство было бы… грубее. Менее избирательным. Ты – фильтр. И ты будешь фильтровать.

Она наконец подняла на него взгляд. Он сидел напротив, в пустом, по мнению всех остальных посетителей, кресле. Откинувшись, одной рукой положив на стол, другой медленно проводя пальцем по краю сахарницы. Его прикосновение оставляло лёгкий иней на стекле.

– Почему я? – спросила она, и в её голосе была уже не истерика, а пустая, бездонная усталость. – Почему не какой-нибудь фанатик, который молится на такое? Почему не преступник?

Азазель склонил голову набок, изучая её. Его чёрные глаза казались бездонными колодцами.

– Фанатик верит. Он искажает волю своими догмами. Преступник жаждет власти для себя. Ты… ты просто любопытна. Чистый инструмент. Незамутнённый сосуд. И в тебе есть искра… сопротивления. Это делает процесс интереснее.

– Процесс? – она сглотнула. – Ты говоришь, как будто это эксперимент.

– Всё – эксперимент. Вечность длится долго. Надо себя как-то развлекать.

Он произнёс это с такой холодной, нечеловеческой отстранённостью, что по спине Лены побежали мурашки. Это было страшнее любой ярости.

– Что ты со мной сделаешь? – тихо спросила она.

– Сделаю? Я уже сделал. Я вошёл в твою жизнь. Теперь ты будешь видеть истинную суть этого мира. А я буду её… подрезать. Как садовник.

– Убийца.

– Санитар, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая нотка чего-то, похожего на раздражение. – Ты цепляешься за ваши хрупкие ярлыки. «Добро», «зло», «убийство». Примитивно. Есть порядок и хаос. Гармония и диссонанс. Я служу первому. Твоё общество порождает второе. Я привожу систему в равновесие.

Он вдруг замолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

– Он близко. Пойдём.

– Кто? Опять? – в голосе Лены прозвучал страх.

– Другой сорт греха. Более… личный. Более сладкий для искоренения.

Он встал, и Лена почувствовала знакомое ледяное давление, заставляющее её двигаться. Она бросила деньги на стол и вышла на улицу, следуя невидимому импульсу.

Он привёл её в дорогой жилой комплекс в центре города. Охрана, стекло, сталь. Они прошли через роскошный вестибюль – Лена шла, а Азазель просто растворялся в тенях и появлялся впереди, невидимый для камер и людей. Они поднялись на лифте на верхний этаж. Лена понимала, что должна выглядеть подозрительно, но охранник у лифта смотрел сквозь неё, будто находясь в лёгком трансе. Влияние демона.

Пентхаус занимал весь этаж. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились звуки фортепианной музыки, смех, звон бокалов. Лена замерла на пороге.

– Входи, – приказал Азазель. Он уже был внутри, его силуэт вырисовывался на фоне панорамных окон с видом на ночной город.

Лена вошла. Это был мир глянца и денег. Дорогая мебель, современное искусство на стенах, толпа красивых, ухоженных людей с бокалами в руках. Никто не обратил на неё внимания. Азазель стоял в центре комнаты, и люди просто обтекали его, не замечая, но инстинктивно отодвигаясь, как от сквозняка.

Его взгляд был прикован к мужчине лет сорока с пяти. Хозяин вечера. Он стоял у камина, рассказывая что-то с обаятельной улыбкой, обнимая за талию свою жену – изящную блондинку с печальными глазами. Рядом крутилась маленькая девочка лет шести, в пышном платьице, показывая гостям рисунок.

– Посмотри на него, – голос Азазеля зазвучал прямо в её уме, настойчиво и тихо. – Вглядись.

Лена посмотрела. И вдруг… увидела. Не глазами. Каким-то внутренним зрением, которое теперь было открыто. От мужчины исходило тусклое, грязное свечение. От его рук, которые так нежно лежали на жене, тянулись тонкие, липкие нити – нити лжи, предательства, манипуляции. А вокруг его ауры вились тени – смутные, искажённые образы других женщин, слёз, шантажа.

– Он изменяет жене, – прошептала Лена. – Обманывает.

– Не просто изменяет, – поправил Азазель. – Он ломает жизни. Использует своё положение, деньги, власть. Его жена знает. И молчит, потому что боится потерять этот мир. Его дочь чувствует холод между родителями. Это гниль. Она разъедает их изнутри. Он не убивает физически. Он убивает души. Медленно. И наслаждается своей безнаказанностью.

– Но это… это не смертный грех. Это не как тот…

– Грех не меряют литрами, девочка. Его меряют последствиями. И на его совести уже есть одна молодая жизнь, которая не выдержала его «игры». Она покончила с собой. Ты чувствуешь её призрак? Здесь, в углу?

Лена посмотрела в указанном направлении и содрогнулась. В тени у высокой вазы ей померещилось бледное лицо девушки с пустыми глазами.

– Что ты собираешься сделать? – голос её дрожал.

– То же, что и всегда. Восстановить равновесие.

Азазель двинулся сквозь толпу. Музыка вдруг стала приглушённой, фальшивой. Воздух сгустился. Только Лена видела, как он подошёл к мужчине.

Хозяин дома вдруг замолк в середине предложения. Его лицо побледнело. Он отпустил жену, схватился за сердце.

– Дмитрий? Что с тобой? – испугалась жена.

Но он не слышал её. Он смотрел прямо перед собой, туда, где для него одного теперь материализовался Азазель во всей своей ужасающей красоте.

– Дмитрий Волков, – произнёс демон, и его голос звучал только для двоих – для грешника и для Лены. – Твои игры в божество закончены.

– Кто… вы? – прохрипел Дмитрий, отступая, натыкаясь на каминную решётку. Гости замерли в недоумении.

– Суд. И возмездие.

Азазель не стал церемониться. Он поднял руку, и из груди Дмитрия потянулись те самые липкие, тёмные нити – весь его обман, его лицемерие, его жестокость, прикрытая маской добропорядочности. Они вытягивались с тихим, противным шелестом, будто отдирали от живого мяса.

Но было кое-что иное. Среди этой тьмы мелькали искорки чего-то светлого, но увядшего. Любовь к дочери? Искренняя, но задавленная его эгоизмом? Жалость к жене, тут же затоптанная презрением к её слабости?

Дмитрий не кричал. Он стоял, дрожа, с лицом, искажённым осознанием всего содеянного. Он видел всё. Всех, кого предал, сломал, использовал. Все слёзы, всю боль.

– Прости… – выдавил он шёпотом, и в этом слове была такая бездна отчаяния, что Лена почувствовала, как сжимается её собственное сердце.

– Прощения проси у них, – холодно бросил Азазель, кивнув в сторону призрака в углу и на его живую жену, которая в ужасе смотрела на мужа, не понимая, что происходит. – Я же даю лишь справедливость.

Нити оборвались. Тёмная субстанция втянулась в ладонь Азазеля. От Дмитрия не осталось безжизненного тела, как в прошлый раз. Он просто… опустошился. Рухнул на колени, смотря в никуду мутными, ничего не видящими глазами. Его разум, его личность – всё, что делало его тем, кем он был, – было вырвано с корнем. Осталась лишь оболочка.

В комнате воцарилась паника. Кто-то звонил в скорую, жена рыдала, прижимая к себе дочь, которая громко плакала.

Азазель вернулся к Лене, стоявшей в дверном проёме. На его лице не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была только… завершённость.

– Готово.

Он повернулся, чтобы уйти, но Лена, движимая внезапным порывом, схватила его за руку. Вернее, попыталась схватить. Её пальцы коснулись не плоти, а ледяной, плотной тьмы, обжигающей холодом. Она дёрнулась, но не отпустила.

– Подожди!

Он медленно обернулся, его чёрные глаза сузились.

– Ты смеешь прикасаться ко мне?

– Ты стёр его. Не убил… стёр. Что с ним теперь будет?

– Он будет жить. Растительным существом. Напоминанием о том, что случается, когда играешь с чужими душами. Его жена получит состояние и свободу. Дочь – шанс вырасти без лживого образца. Это – равновесие.

– Это жестоко!

– Это – правда, – он резко высвободил руку. Его движение было стремительным, и он оказался слишком близко. Его ледяное дыхание коснулось её губ. – И ты начинаешь меня утомлять своими человеческими сантиментами. Ты думаешь, мир справедлив? Добрых награждают, злых наказывают? – он горько усмехнулся, и в этой усмешке звучала тяжесть тысячелетий. – Я – единственная справедливость, которая у вас есть. И ты теперь часть этой машины. Прими это.

– Я не могу принять это! Я не хочу видеть… чувствовать это!

– Ты уже чувствуешь, – он прошептал, и его голос вдруг стал низким, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. – Я вижу, как ты дрожишь. Не только от страха. От возбуждения. От близости к силе. От того, что видишь истину, скрытую ото всех. Это темнит тебя, Лена. И это… интересно.

Он провёл пальцем по её щеке, и по телу пробежал разряд – леденящий и пьянящий одновременно.

– А теперь идём. Твой моральный кризис подождёт. В городе ещё столько греха, который требует очищения.

Он растворился в тени, оставив её одну на пороге пентхауса, в окружении чужих криков и плача, с губами, всё ещё обожжёнными холодом его присутствия, и с душой, в которой страх отчаянно боролся с чем-то новым, тёмным и запретным – с острой, непрошенной искрой любопытства к тому, что будет дальше.