Читать книгу Договор с князем тьмы - - Страница 7

Комната сжалась, когда Азазель начал действовать. Воздух загустел, как перед грозой, но запахло не озоном, а холодным камнем и могильной сыростью. Катя замерла на матрасе, её взгляд приковался к демону. Страх в её глазах был старым, знакомым гостем, но теперь к нему примешивалось что-то новое – острый, болезненный интерес.

– Не двигайся, – сказал Азазель, не глядя на неё. Его внимание было сосредоточено на пустом пространстве перед Катей. – Он связан с тобой. Привязан нитью к украденному кусочку. Сейчас мы дадим дернуть за эту нить.

Он протянул руку, но не к девочке. Его пальцы с тёмными, отточенными ногтями сомкнулись в воздухе, будто вокруг невидимой нити. И начали медленно, с невероятным усилием тянуть.

Сначала ничего не происходило. Потом Катя вскрикнула – тихо, как будто её душили. Она схватилась за грудь, за область сердца.

– Болит… – прошептала она. – Так болит…

– Это не боль. Это воспоминание о боли. И о том, что у тебя украли, – голос Азазеля был ровным, но в нём слышалось напряжение. – Держись, девочка. Если сорвёшься, он утащит за собой и остальное.

Лена, стоя в стороне, чувствовала, как по её собственной душе ползают мурашки. Она видела не только физическое действие. Она видела тончайшую, ядовито-зелёную нить, вытягивающуюся из груди Кати. И на другом конце этой нити, в искажённом пространстве, начало вырисовываться что-то.

Оно было меньше Азазеля, гибкое, с кожей цвета запёкшейся глины. Его формы постоянно плыли, как будто существо состояло из жидкой лжи. Длинные, слишком тонкие пальцы с присосками цепко держались за светящийся, тёплый клубок – тот самый кусочек души Кати. У существа не было лица, только впадина, из которой доносился тихий, довольный смешок.

– Наконец-то вылез, червь, – произнёс Азазель, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме бесстрастия. Холодная, безличная ярость.

Паразит зашипел. Его форма сгустилась, стало виднее – гуманоидное, но с суставами, выгнутыми в противоестественных направлениях.

– Азазель, – проскрежетал оно голосом, похожим на скрип ржавых петель. – Старый пёс на цепи Равновесия. Какое тебе дело до моей… законной добычи?

– Ты нарушил договор. Не букву – дух. Ты взял плату, многократно превышающую услугу. Исказил сделку. Это – моя территория.

– Она сама согласилась! – паразит дёрнул за нить, и Катя застонала, бледнея. – Добровольно!

– Отчаяние – не добровольность. Это ловушка. А ты – падальщик, который кормится у края ловушек. – Азазель сделал шаг вперёд. Тени в комнате ожили, потянулись к нему, обвивая его руки, как чёрные поручи. – Отдай украденное. И уползай назад, в трещины, откуда выполз.

Паразит засмеялся – сухим, трескучим звуком.

– Или что? Ты убьёшь меня? У тебя нет на это права! Я не грешник в твоём понимании. Я – предприниматель!

– У меня есть право на защиту порядка. А ты – гнойник на его теле.

Азазель не стал больше разговаривать. Он рванул за нить, которую всё ещё держал в своей невидимой хватке. Паразит взвыл от неожиданности и боли. Ядовитая нить натянулась, затрещала. Катя закричала уже громко – физическая боль стала реальной. Из её носа и ушей выступили капельки крови.

Лена инстинктивно бросилась к ней, но Азазель резким движением свободной руки остановил её на месте. Ледяная сила сковала её.

– Стой. Она должна пройти через это. Это единственный способ разорвать связь.

– Она умрёт! – крикнула Лена.

– Нет. Она сильнее, чем кажется. И её душа хочет вернуться домой. Смотри.

Лена посмотрела на Катю. Девочка сжала зубы, её глаза были закатившимися, но губы шептали что-то. Сначала неслышно, потом громче.

– Мама… мама, прости… я люблю… я помню, я люблю…

И это были не просто слова. Это было заклинание. Молитва. Призыв к тому самому чувству, которое у неё украли. Из её груди, сквозь боль и зелёную нить паразита, стал пробиваться слабый, золотистый свет.

Паразит взвыл уже от настоящей паники. Свет обжигал его.

– Нет! Это моё! Моё!

– Ничего твоего нет, – прогремел Азазель. Он с силой дёрнул нить в последний раз.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Ядовито-зелёная нить порвалась. Золотистый клубок чувств рванулся из щупалец паразита и, как выпущенная из лука стрела, вонзился обратно в грудь Кати.

Девочка ахнула, её тело выгнулось в неестественной судороге, а затем обмякло на матрасе. Но на её лице, впервые за долгие месяцы, появилось выражение – чистое, безудержное облегчение, смешанное с возвращающейся болью утраченного времени.

Паразит, лишённый добычи, зашипел и начал быстро расплываться, пытаясь раствориться в воздухе.

– О нет, не так быстро, – прошептал Азазель.

Тени, обвивавшие его руки, взметнулись вперёд, как чёрные кнуты. Они впились в расплывающуюся форму, сжали её, остановив распад.

– Ты думал, я позволю тебе просто уйти? Ты нанёс ущерб душе. Загрязнил ткань этого места. За это – расплата.

Паразит завизжал, пытаясь вырваться, но тени Азазеля были неумолимы. Они не убивали его. Они… сжимали. Выдавливали из него всё то, что он накопил за века – не грубую энергию греха, а изощрённую, отточенную горечь чужих страданий, вкус украденных эмоций, эссенцию предательства надежды.

– Ты питался отчаянием, – сказал Азазель, наблюдая, как существо уменьшается, теряя субстанцию. – Теперь сам станешь его частью.

Последний визг паразита был тонким, как стекло, и таким же хрупким. Он лопнул, оставив после себя лишь горькое, быстро рассеивающееся облачко и тишину.

Тени вернулись к Азазелю. Он стоял, слегка дыша, его обычно безупречная форма казалась чуть менее плотной. На его лице появилась лёгкая усталость.

Лена, наконец освободившись от ледяных пут, рухнула на колени рядом с Катей. Та лежала с закрытыми глазами, но по её щекам текли тихие, чистые слёзы. И она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась.

– Она… жива?

– Более чем, – ответил Азазель. Он подошёл ближе, смотря на девочку. – Её душа цела. И теперь она знает цену тому, что имеет. Это знание… больно. Но оно сделает её сильнее. Сильнее, чем была до встречи с этим червём.

Он повернулся к Лене. Его чёрные глаза изучали её.

– А ты… ты не побежала. Не закрыла глаза. Сказала «сделай это». Почему?

Лена не сразу нашла ответ. Она смотрела на спокойное лицо Кати.

– Потому что это было правильно. Даже… по-твоему. Это не был просто грех. Это была несправедливость.

Азазель молчал несколько секунд.

– «Несправедливость», – повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Да. Это хорошее слово. Более точное, чем «грех».

Он наклонился, и его лицо снова оказалось близко к её. Усталость исчезла, сменившись привычной ледяной интенсивностью.

– Ты сегодня сделала выбор. Не под давлением. Не из страха. Ты увидела градацию. И действовала соответственно. Это… впечатляет.

Его похвала была холодной, как благодарность скальпелю за чистый разрез. Но она заставила что-то ёкнуть внутри Лены. Не гордость. Что-то более тёмное. Признание.

– Что теперь? – спросила она, отводя взгляд от его пронзительных глаз.

– Теперь мы ждём, пока она придёт в себя. А потом… – он выпрямился, глядя в заколоченное окно, за которым сгущались сумерки, – …у нас назначена другая встреча. По приглашению.

– Приглашение? Кто может тебя пригласить?

Он обернулся, и на его губах играла та самая, опасная полуулыбка.

– Те, кто чувствует приближение конца. Иногда грешники, особенно умные, чувствуют тень на своей душе. И пытаются… договориться. Это всегда забавно.

Лена посмотрела на Катю, которая начинала шевелиться, приходить в себя. Потом на Азазеля, стоящего в сгущающихся сумерках комнаты. Мир спасённой души и мир, куда они направлялись дальше, столкнулись в ней с такой силой, что закружилась голова. Она была мостом между ними. И этот мост, ужасающий и неотвратимый, начинал казаться ей единственным твёрдым местом во всей этой рушащейся реальности.