Читать книгу Понюхай и скажи - - Страница 9

С утра меня разбудил Кузя. Причём не как нормальный кот, по лицу лапой или, скажем, прыжком на грудь. Нет, Кузя встал в раковину на кухне и начал туда мяукать. Эффект, надо сказать, был мощный. Эхо, драматургия, акустика, как будто на кухне поселился Призрак Мяукающего Театра.

Я пошёл выключать кота, заодно и кофе поставил. Мама уже варила овсянку. Похоже кот, мяукающий в пустую раковину её умилял. Овсянка, кстати была на воде. Слова «на молоке» дома у нас запрещены с 2014 года, тогда мама посмотрела передачу, где рассказывали, что у взрослых людей «желудок не вечно резиновый, а молоко это вообще яд после двухлетнего возраста», и с тех пор овсянка у нас напоминает строительный клей. Только клей вкуснее.

– Ты варенье зачем в кашу кладёшь? – строго спросила мама, даже не поворачиваясь.

– Я? Это Кузя. Он тут ложкой шуршал.

– Варенье не лекарство. От сладкого люди добрее не становятся. Только толще.

Она хотела ещё, что-то добавить, скорее всего, что-то о том, что когда люди толстые и ленивые, то они безработные, но тут зазвонил телефон. Это была Тамара, мамина подруга с пятого этажа. Та самая, что варит борщ без капусты, потому что «вся суть в бульоне». Говорила быстро, громко и с фоном всхлипов, мама сразу включила динамик, чтобы мне тоже досталось.

– Понимаешь, Ирина, всё выкопали! Всё! До клубня! Ночью! – голос звучал так, как если бы речь шла о пропаже ребенка, а не о картошке.

– Кто выкопал? – уточнила мама, с холодной чёткостью человека, который пережил 90-е.

– Да чёрт их знает! Прихожу утром, а грядка лысая! Ни одного кустика, только ямки ровные. И ни следа! Это Сычёв, сто процентов. Он вечно завидует, что у меня урожай лучше.

– Ну, Сычёв-то… – начала мама, но тут взглядом нашла меня. – Подожди, Тамара. Игорь у меня как раз свободный. Правда, Игорь?

Я ещё не успел закончить глоток кофе, как оказался назначен оперативной группой по делам клубнепохищения.

– Ага… конечно, свободный, – сказал я, думая, как бы отмазаться.

Но мама уже кивала в трубку:

– Щас поедет, щас посмотрит. У него, между прочим, нюх. Он у меня всё чует. Вон, даже когда я суп пересолила позавчера, то сразу понял.

Я вздохнул. Кузя посмотрел на меня с укором, знал, паршивец, что я собирался провести день в горизонтальном положении.

Ну вот, теперь моя суббота пахла не кофе, а выкопанной картошкой и дачными разборками.

– Чего ты хочешь, – вздохнула мама, наливая себе вторую чашку чая. – Если у нас депутаты миллионы чемоданами воруют, то неудивительно, что кто-то на даче у Тамары в огород залез. Народ с кого пример берёт?

Так я и оказался в электричке до станции «Дачная-3».

В вагоне было душно. Кондиционер работал только в легендах и рекламе РЖД. Женщина напротив держала лопату так, словно ехала кого-то ею убить. Мужик рядом аккуратно поправлял крышку на ящике, из которого время от времени вылезал хвост (или голова) дождевого червя. Подросток с кроликом в рюкзаке сидел и делал вид, что это нормально ездить с кроликом. Я сделал вид, что мне всё равно.

Запах в вагоне колебался между маринадом, терпкой обидой и терпением на дачный сезон. Ещё немного, и можно было бы открыть свою ароматерапию «Дачник».

Через сорок минут я уже шел по дачному кооперативу с пугающим названием «МосСад-67».

Тамара Ивановна, встретила меня у калитки в слезах. Она в резиновых сапогах стояла над пустой грядкой и смотрела на неё как на предательство любимого третьего мужа.

– Игорь, видишь? Всё. Ни одного клубня. Только ямки… ровные, не иначе кто-то линейкой отмерял.

Грядка действительно выглядела подозрительно аккуратно. Никаких следов, только ровные ряды ямок.

– Это Сычёв, – уверенно сказала она, утирая нос рукавом. – У него всегда неурожай, а рожа довольная. Это же почему? Потому что вор.

Я вдохнул. Лжи от неё не чувствовал. Но заметил: край грядки был свежевскопанный, земля рыхлая, тёмная, ещё влажная. А если копали ночью, то всё сходится.

– Вы когда в последний раз картошку видели?

– Вчера утром. Она ещё была. Сама гладила листики.

Вот так вот, гладила. Картошка, видимо, для неё уже почти как внуки.

Сосед Сычёв оказался старым, с хитрыми глазами и, как выяснилось, с богатой фантазией. Встретил он меня у калитки в кепке и с ведром, из которого торчала грязная тяпка и что-то ещё, вроде кусочка садового шланга, но подозрительно закопчённого.

– Да вы что, ночью я так храплю, что картошка бы сама выкопалась и сбежала, – сказал он и хмыкнул. – Тут соседи жалуются, что через три участка слышно, как у меня двигатель работает, а это, оказывается, я дышу.

– Таки вы ночью выходили из дома? Может, что-то видели?

– Ну… по нужде. К сараю. Я с фонариком. Картошка меня не интересует. У меня свёкла, сахарная, – подчеркнул он с таким выражением, будто я должен был сразу понять всё остальное сам.

Запах уклончивый, но не врущий. Что-то он недоговаривает. Не про картошку, а вообще.

Я сделал шаг к его сараю, аккуратно, без обвинений. Просто посмотрел в сторону, где, судя по следам, он «по нужде» бывал чаще, чем говорил.

Сычёв сжал ведро крепче и вдруг заговорил быстро, сбивчиво:

– Это я… ну… я не вор, если что. Это ж не уголовщина. Я так, для себя. И для Сани, через два дома который, он диабетик, ему только моё и помогает. Да и сахар нынче, сами знаете, где он и сколько стоит.

– Что именно «ваше»?

Он посмотрел по сторонам, понизил голос:

– Самогон. Из свёклы. Чистейший. Я не барыга, если что. Но иногда люди просят… ну, чисто по праздникам. Я ж не могу отказать, тем более если за бутылку привозят корм коту. А кот у меня старый, у него свои болячки.

Он засопел, снял кепку и почесал лысину.

– А вы кто, если не секрет? Участковый? Эколог? Или из налоговой?

– Частное расследование. Картофельное дело, – ответил я и улыбнулся.

Он рассмеялся и расслабился.

– А, ну, тогда ладно. А то я уж думал, вы по моему шмурдяку. Но я всё чисто гоню, из натуральных экологически чистых продуктов и с любовью к традициям. Картошкой не интересуюсь вообще. Слишком много хлопот, закопай, выкопай, перебери, еще и жуки эти… А свёкла сама лезет, как сорняк. К ней душа лежит.

Запах и вправду подтверждал: врал он немного, скорее из страха, чем по делу. С картошкой он точно не связан, но вот самогонка у него знатная, судя по стойкому аромату первака и лёгкого привкуса малинового варенья, которое, как позже выяснилось, он добавлял «для дам».

Сычёв вдруг оживился, расправил плечи, будто на нём появился пиджак с застёжкой в тон гусарским усам, которых у него, правда, никогда не было.

– Ну раз вы не из органов, может, заглянете на минутку? Я вам… эээ… покажу объект следствия. Так сказать, доказательства прозрачности и моей картофельной невиновности.

Я было хотел отказаться, но слово «прозрачности» в его исполнении прозвучало слишком соблазнительно. Да и нос подсказывал, что в сарае не было трупов, оружия и картошки. Только лёгкий сладковатый шлейф фруктов, браги и чего-то подозрительно малинового.

Сараем это назвать было трудно. Снаружи как сарай. Внутри почти лаборатория. На стене аккуратно висел паяльник, колбы, баночки с надписями вроде «Х-МЯТА» и «Смородинка-21», а в углу пыхтел, покачиваясь, самогонный аппарат. На нём был нарисован зайчик. Видимо, бренд.

– Вот! – гордо сказал Сычёв. – Это «Кабан с приветом», моя лучшая партия. Хотите стопочку?

Он плеснул из стеклянной бутылки в рюмку и протянул мне.

Я вдохнул. Запах был… уверенный. Не наглый, как у самогонщиков-любителей, что бодяжат всё подряд, а собранный, как портфель первоклассника в сентябре: всё на месте, ничего лишнего. Лёгкий аромат яблок, явно сушёных, немного мёда, чуть-чуть корки лимона и еле заметный уклон в сторону карамели. Ни сивухи, ни ацетона. Алкоголь чувствовался крепкий, но мягкий, как старый кожаный диван: пригрел и не отпустил. А венчал весь этот букет запах любви к искусству, крепкий, честный, без лишней лирики, как подпись старого мастера.

Сычёв оказался профессионалом. Это сразу стало понятно, здесь был не просто самогон, а результат многих лет работы, проб, ошибок и, возможно, даже любви. Такой вкус не рождается с первого раза. Тут был опыт, терпение и, кажется, даже рецептура, записанная от руки на выцветшем клочке бумаги, который хранится в конверте между страничками «Здоровья и жизни».

Я отпил глоток. Мягко, ровно, без ударов в затылок. Тепло пошло по горлу, разлилось в груди, и даже ноги как будто сказали спасибо.

– Хм, – сказал я, ставя рюмку на верстак. – Не кабан, конечно. Но с приветом.

Сычёв расплылся в улыбке, явно довольный.

– И как вам? – спросил Сычёв, с гордостью наблюдая за моими зрачками.

– Это не самогон, а дипломная работа. Я бы на такой и нюх защитил.

Он заулыбался, как если бы я только что предложил ему гастролировать по всем дачным кооперативам с дегустацией его напитка.

– Ещё?

– Спасибо, мне ещё расследовать. А то, боюсь, после второго я начну признаваться в чужих преступлениях.

Сычёв засмеялся, откупорил ещё одну бутылку, уже для себя, и поставил кружку в тень под аппарат.

– А зря. У меня есть «Слеза куста», на смородине. Пьют и плачут. Но исключительно от радости.

Мы распрощались мирно. Он ещё долго махал мне вслед, пока я не скрылся за калиткой, чувствуя за спиной тёплый взгляд, лёгкий угар и уверенность, что теперь в этом деле я точно знаю, кто виноват не был.

Картошка тут ни при чём. А вот свёкла под подозрением.

Соседка Валентина Павловна была из другой истории, в халате с ромашками и с полной готовностью всё рассказать, лишь бы выслушали.

– Я силуэт видела! Мужик с лопатой. Или с вилами. Или, может, с палкой…

– А вы точно уверены? – уточнил я.

– Ага. Хотя, может, и привиделось. Давление у меня. Таблетки пью. И собака воет у соседей, на погоду, говорят. Или на гостей…

Она понизила голос, перешла в режим заговорщицы:

– Там вообще много странного. Свет у них ночью горел и в окошке мелькало. Может, и не у них. А может, и вообще не свет…

Я вдохнул. Запах знакомый. Домыслы в оболочке тревожности. Типичный случай, когда мозг рисует кадры, а обоняние не находит следов. Лжи от неё не было, но не было и уверенности. Хотела бы, чтобы это был кто угодно: хулиганы, тимуровцы, шпион с рюкзаком, только бы на нее не подумали.

– Вы из милиции, да? – внезапно спросила она. – А у меня справка есть, что я зрение восстанавливала. Глаз капала… Всё документально.

Я кивнул. В таких случаях главное не спорить и не уточнять. Иначе можно получить рассказ о том, как в 2002-м она приняла почтальона за лешего, а в 2015-м сообщила о похищении бетонной плиты, которая потом нашлась под снегом.

– А у меня такое было уже, – сказала она, сделав важную паузу. – В девяносто восьмом. Или в девяносто девятом. Тогда тоже картошка исчезла.

– У вас?

– Нет, у сестры троюродной. В Нижнем. Или в Кстове. Неважно. Там в подъезде завелась женщина. С сумками. Никто не знал, кто она. Ходила, глядела. А потом пропали три мешка картошки с балкона. И кот. Одновременно.

– Кот?

– Ну да. Пушистый такой, Барсиком звали. Умный. Он, говорят, на картах гадал. После исчезновения сестра к бабке пошла, к гадалке. Та ей и сказала: «Ищи на базаре. Там твой кот, и картошка рядом». Ну, и в общем, кот не нашёлся, а картошку купили заново.

Она вздохнула тяжело, как будто Барсика хоронили вчера.

– Так что я всё понимаю. Жизнь теперь такая. Исчезающая.

Запах был как старый шкаф с открытками, где каждый конверт это ещё одна история, а половина историй выдумана. Немного валидола, чуть-чуть лука, но больше всего мыла с лавандой и терпкой фантазии. Такой, что хочется в неё верить, даже когда знаешь, что это сказка.

Не лгала, это было видно. Просто жила в мире, где Барсик гадал на картах, а картошка могла уйти по своей воле, если обиделась.

Я кивнул.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Подросток Владик, который жил на углу, сидел под яблоней с телефоном. У него были худые ноги, торчащие из шорт, майка с надписью «Error 404. Motivation not found» и наушники, из которых доносился какой-то басовый бубнёж. Он лениво шевелил ногой, обутой в кроссовок с отвалившейся подошвой. Возле него стоял пластиковый стакан с остатками колы и дохлой осой.

– Здорова, – сказал я, подходя. – Ты у нас местный наблюдатель, так?

Он глянул на меня исподлобья, вначале с опаской, потом со скукой.

– Я вообще ничего не видел. У меня дрон сел.

– А до этого летал?

– Ну, вчера днём. А ночью не-а. Хотя, кажется, машина была. Фура, большая. Отъехала около трёх ночи. Или в два? Короче, ближе к утру.

– А сам не спал?

– Да как-то не уснул. Батя храпит, как трактор. Я на стриме сидел. Знаете, что такое стрим?

– Понимаю. А фуру ты в окно видел?

– Угу. Она вон там стояла. Где пятно на траве. Там сейчас муравьи тусуются.

Я кивнул. Пятно действительно было. Муравьи тоже.

Я вдохнул. Запах у Владика был подростковый и густо-живой. Лёгкий перегар от газировки, майонез с чипсов, гормоны, немытая подмышка и странный, но искренний оттенок ожидания. Никакой лжи. Всё, что говорил правда, насколько он вообще мог отличить три часа ночи от шести утра.

– А почему запомнил? – уточнил я.

– Ну, как… Она фарами моргала. Типа как в кино. Может, кого-то ждала. А может, сигнал давала. Я подумал может, закладка.

– Что?

– Да шучу я. Ну… или не совсем. У нас тут недавно на детской площадке закладчика ловили. В кедах и с пакетиком. Бабка с третьего дома заметила. Она вечно всех замечает, кстати, её тоже спросите, она всё видит, даже сквозь шторы.

Я хмыкнул.

– Ладно, Владик. Спасибо. Ты помог.

Он кивнул и снова уткнулся в телефон. На экране мелькало что-то с цветными мечами, монстрами и девушками в форме медсестры.

Я отметил про себя:

«Запах правдивый, с лёгкой подростковой неряшливостью. Свидетель не врёт, но путает время и детали. Надёжность средняя. Потенциально полезен для дальнейшего наблюдения. Возможно талант к слежке».

Через полчаса я собрал всех у грядки, как на сходе.

– Коллеги, – начал я, – запах улик не обманет. И правда, как картошка: её хоть под подушку спрячь, а запах останется. Вы все вне подозрений. Будем разбираться дальше.

Все смотрели на меня с разной степенью понимания. Но главное слушали.

Запах уверенности шёл… от самой Тамары Ивановны. Она уже не сомневалась преступление было. Её просто забыли предупредить, и теперь весь кооператив должен ответить.

И вот тут к дому подъехала фура. Из неё вышел мужчина лет сорока, и достал мешок. Картофельный мешок.

– Ма! Я привёз. Всё как ты просила. Только ночью получилось. С работы только в полночь вернулся.

Оказалось, это зять. Работает дальнобойщиком. Приехал ночью. Чтобы не будить тихо выкопал, аккуратно, как учили. Погрузил и отвёз домой. А теперь привез.

Тамара Ивановна молчала. Потом сказала:

– Ну вот… А я думала Сычёв.

Мы пили чай на веранде. Пирог был с капустой, а разговор с облегчением.

– Вот что значит не предупреждают, – вздыхала Тамара Ивановна. – Я ж волновалась.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – философски сказал Сычёв, мирно дожёвывая пирог.

На обратном пути в электричке я снова сидел напротив той женщины с лопатой. Теперь она выглядела счастливой, видимо, всё выкопала. Или кого-то закопала, и теперь спокойна.

На полу у моих ног стоял мешок. Тамара Ивановна вручила мне пару вёдер «на пробу, за беспокойство». Мешок пах землёй, картошкой и, почему-то, слегка самогоном.

Дома меня встретил Кузя. Обиделся, что пропустил два приёма пищи. Мама посмотрела на мешок у моей ноги, нахмурилась, потом расправила брови:

– Ну что, поймал воришку?

– Поймал, – сказал я. – Только он не воришка. Он зять.

Мама кивнула, взяла мешок, взвесила его в руках, и улыбнулась:

– Молодец. Хоть раз пришёл не с пустыми руками. Уже прогресс.

Кузя фыркнул, соглавшаясь. Или картошку не одобрил, кто его разберёт.