Читать книгу Человек с мешком - - Страница 4

– Нет!

Мотылёв лежал на грязном полу и пытался понять, как так получилось. Он свалился во с дивана, на котором проходила вся его жизнь. Натуральный Обломов, скажите-ка. Вот только где его Ильинская? Нет её. Кажется, он кричал во сне. Хорошо, что соседи все на работе, и его вряд ли кто-то услышал. А то подумают что-нибудь не то.

Поднявшись, Юрий стряхнул с лица шелуху от семечек. Перед глазами всё ещё стояла картина, как его Илонка с Мишкой удаляются в сторону речки вместе с незнакомцем. Ну и кошмар! Помнится, давным-давно отец рассказывал, как у них в школе после урока труда пропали медные заготовки, что вызвало законное негодование у трудовика. Целый день батя не мог выбросить происшествие из головы, а ночью ему приснилось, что в школу под покровом ночи проник какой-то чёрный человек и, схватив заготовки, спрятал их за батарею отопления, зловеще захохотал и воскликнул:

– Тут-то их никто не найдёт!

А на следующее утро отец нашёл медные пруты как раз за той самой батареей. Рассудив, что подсознание выдало во сне то, что попало в поле бокового зрения, он не стал придавать случившемуся какого-либо сверхъестественного значения. Не стал вдаваться в мистику и Юрий. Ведь гибель друзей действительно травмировала его детскую психику, а тут ещё эти ежедневные сны… Или правильно говорить, еженощные?

Пятница начиналась долго и скучно, душа тосковала и хотелось уже выпить, поэтому Мотылёв решил занять пару тысяч у Лелина. Вряд ли тот откажет. Позвонив по телефону, Юрий выяснил, что тот будет через час в Третьяковке на открытии выставки «Под знаком Малевича».

– Сикстинфджюн, найн оу файв, доо белл рингз, – замурлыкал он U2, включая чайник. До Крымского вала было рукой подать: есть время сперва принять душ и побриться, так как вряд ли Веня пойдёт на выставку без своей драгоценной Беатрисы.

Так и было. Воспользовавшись удостоверением сотрудника музея-заповедника, где директорствовал его дядя, аккуратный и посвежевший Мотылёв прошёл на выставку бесплатно и сразу же наткнулся на Лелина с Тишечкиной. Неразлучная парочка благоговейно предстояла перед триптихом, включающим в себя чёрные круг, крест и квадрат.

«А король-то голый», – рассеянно отметил Мотылёв, а вслух с пафосом воскликнул:

– Та ли это икона, что господа футуристы предлагают нам взамен мадонн и бесстыжих венер?

После чего деловито пожал руку смутившемуся Вене и галантно поцеловал холодные Беатрисины пальцы. Как-никак, на дворе стоял октябрь, и женские руки имели полное право быть озябшими. Сразу заводить разговор о деньгах было неловко, и какое-то время пришлось осматривать то, что Юрий выдающейся живописью не считал.

– Ох, не зря Севериныча не приняли в худучилище, – пробормотал он, когда очередь дошла до небольшой акварели «Мужчина с мешком». Хотя нет, это всё-таки была гуашь.

– Мало ли, кого куда не приняли, – возмутилась Тишечкина. – Эдисона вообще из начальной школы выгнали, посчитав ограниченным, а он вон, сколько всего изобрёл!

– Так-то оно так, – отозвался Мотылёв, – но такое я и в пятом классе нарисовал бы, а потом, устыдившись, закрасил всё это к… в общем, чёрной краской и замалевал бы. А не так ли появился чёрный квадрат, кстати?

Беатриса недовольно фыркнула и потянула Веню дальше, а Юрий задержался, задумчиво разглядывая гротескную фигуру с большим оттопыренным ухом. Лицо мужчины было не то оранжевым, не то светло-коричневым, а вот огромные кисти рук имели почему-то ярко-красный цвет.

«Словно в крови, не смывающейся никогда», – подумалось ему. «Казмиръ Малевичъ» – было выведено в правом нижнем углу картины.

– Почему Казмир? – вслух спросил сам себя Мотылёв. – Казимир же…

Хмыкнув, Юрий поспешил за Лелиным с Тишечкиной, которые уже успели отойти в дальний угол. Мужик с мешком всё никак не уходил из его головы. Незнакомец из сна был, кажется, тоже с мешком. И он увёл с собой Огнёву и Петрусёва. Бросив обеспокоенный взгляд назад, Юрий картину уже не нашёл. Стоп! А куда она делась? Вместо мешочника теперь висел какой-то лубочный колбасник. Что за…

– Слушай, Вениамин, мне что-то нехорошо, я, пожалуй, вас с Беатрисой покину, – зашептал он Лелину, отведя его в сторону. – Что там насчёт пары тысяч? Верну числа после десятого.

– А, да-да, конечно, извини, – смутился Веня и вытащил из кармана рубашки заранее заготовленные купюры. – Вот, возьми, пожалуйста.

Мотылёв скомканно поблагодарил поэта и ретировался, неловко помахав Беатрисе. Да нет, ну был же дядька с мешком! Точно был! Заметив сотрудницу музея в пышном театральном платье, он обратился к ней за справкой.

– А, это замечательная работа, датированная тысяча девятьсот одиннадцатым–двенадцатым годом, – проворковала девушка, – но, к сожалению, на этой выставке она не представлена, и пребывает в настоящее время в городском музее Амстердама.

– Ты езжай-кось, мастер, в Амстердам опять… – протянул Юрий, понимая, что будет выглядеть глупо, доказывая, что буквально пару минут назад он самолично лицезрел картину здесь, на Якиманке.

– Если у Вас ещё будут вопросы, обращайтесь, – с дежурной приветливостью сказала девушка и отвлеклась на другого посетителя.

– У меня есть очень хороший вопрос, – промямлил Мотылёв, – но задавать его я, конечно же, не буду.

Всю поездку в метро треклятый мешок с его нелепым хозяином не шёл из головы. Что это было? Усталость? Давление? Недосып? Спускать всю сумму на выпивку было неразумно, и Юрий, зайдя в свой нелюбимый мини-маркет, ограничился бутылкой водки, батоном колбасы, белым хлебом, молоком и гречкой. По старой привычке захватил и чупа-чупс. Непременно земляничный. Другие не годятся.

Уже поздно вечером, проснувшись в кресле от пламенной жажды, Мотылёв тяжело поднялся, будто прожил не один век. Заодно захватил с собой на кухню тарелку из-под гречки, ложку и леденцовую обёртку и, едва сделав шаг, споткнулся о пустую бутылку.

– Вот же… – произнёс Юрий, забыв, чем собирался закончить фразу. – Так, ладно, ещё нужно развесить бельё из машинки.

Попив живительной влаги, он ненадолго взбодрился, закончил с делами, проверил, всё ли собрано на утро, и бухнулся на диван, снова проваливаясь в объятия сна.

На этот раз ему снился детский сад «Родничок» в родном Зябликово, где до сих пор жили его родители, никуда не желая переезжать. Вот старая металлическая горка, некогда приводившая Юрку в восторг своей крутизной. Вот и песочница, где после дождя было так интересно копать окопы и траншеи для оловянных солдатиков. Их Мишка приносил каждый день в кармане. Специально для Илонки мальчишки разыгрывали героическую оборону куклы Глаши – обладательницы розовой пластмассовой коляски с откидным верхом и белыми ажурными колёсиками. Глашу всякий раз пытались захватить в плен зелёные Юркины ковбои. Конечно, хотелось бы, чтоб вместо американских воинствующих пастухов были самые настоящие злодеи (ну какое ковбоям дело до куклы с коляской, правда же?), но таковых по понятным причинам советские магазины не продавали.

Однажды Юрка набрался смелости и спросил продавщицу Детского мира, не бывает ли у них вражеских солдатиков. Добродушная тётя изменилась в лице, подозвала его маму и отчитала её на весь магазин.

– Слыханное ли дело? – возмущалась продавщица. – Это что за вопросы такие задаёт ребёнок? Вы вообще его воспитанием занимаетесь? Вражеских солдатиков ему подавай! А завтра что потребует мальчик? «Май Кайф»?

Маме было очень стыдно, и она сразу же увела Юрку домой, так и не купив ему обещанный за вылеченный зуб «Морской бой». А вот папа, придя вечером с работы, ничуть не расстроился, и потом долго звал сына Штирлицем.

На облупившейся оградке сразу за песочницей что-то висело. Подойдя поближе, Юрка, к своей радости, обнаружил давнюю пропажу – красные варежки на резинке.

– Мишка-а! – позвал он, озираясь вокруг.

Но дворик садика был пуст, а его друзей нигде не было видно.

«Какой-то это неправильный сон», – догадался Юрка. Где же все? Наверное, сейчас сон-час, и Мишка с Илонкой давно спят в кроватках. А что же тут он забыл? Алёна Фроловна будет ругаться!

И Юрка со всех ног бросился к крылечку. Дверь почему-то оказалась закрытой. Но ведь так никогда не было! Он сам проверял, сбежав как-то раз из спальни в одних трусиках и маечке во двор за цветком с клумбы. Для Илонки, конечно же. Обежав здание детского сада с обратной стороны, Юрка выяснил, что дверь в младшую группу тоже заперта. Как и главный вход.

Прильнув к пыльному стеклу окна, прикрывшись от солнечного света ладошками, Юрка увидел, что внутри не было ни души. Все кроватки были аккуратно застелены. Кроме Мишкиной и Илонкиной. На них даже лежала одежда. Вот Илонкины колготки, а вот Мишкины шорты с кармашками, из которых торчали конфеты, припасённые для Илонки.

– А где моя кроватка? – испугался Юрка, отскакивая от окна. – Моя кроватка! Где она?

Детский садик уже не казался милым и родным. Пустой, без Юркиной кроватки и друзей, он уже не имел права на существование. Но садик был здесь, никому не нужный и какой-то чужой.

– Моя! – упрямо повторил Юрка, сжав кулаки и отступая ещё на шаг. – А Илонка? А Мишка? Куда вы дели моих друзей? Отвечайте!

Юркин звонкий голос эхом разнёсся по всему дворику, заставив вспорхнуть пугливых воробьёв, что мирно дремали на обледеневших ветках берёз.

– А берёзы откуда взялись? – насупился Юрка, – Не было никаких берёз у нас тут! Враки всё это!

Ответом ему стал хруст чьих-то шагов за углом. Невесть откуда взявшийся талый снег, схватившийся коркой, отозвался таким же звуком, когда Юрка рванулся посмотреть, кто шляется по территории. И, хотя бегал он быстрее всех в группе, выскочив из-за угла, успел увидеть лишь спину взрослого человека, поспешно выходившего в распахнутую калитку.

Человека с большим мешком.

– А ну, стойте! – крикнул Юрка, удивившись своей храбрости.

Человек на мгновение остановился, обернулся и показал мальчишке свою беззубую гадкую улыбку на смуглом старческом лице.

– Мокосо! – презрительно бросил он непонятное слово. Не то заклинание, не то ругательство. После чего сплюнул, резко повернулся на носках и скрылся из виду.

Юрка был готов поклясться, что огромный мешок шевелился, как будто внутри кто-то сидел. Кто-то? Да это же Илонка с Мишкой! Кто же ещё? Он рванулся, было, за стариком, но вдруг заметил маленькое ведёрко, что валялось на расчищенной дорожке. Ноги внезапно отказались слушаться, и Юрка упал, больно ударившись лбом. Это было то самое ведёрко, с которым Илонка почти не расставалась. Красное, с белой полоской посередине.

И он вспомнил. Вспомнил всё. Дачную берёзовую рощу, сок, жвачку, ножик. И Льва Францова, старика с оттопыренными ушами, притворявшегося молодым парикмахером. Это он увёл Мишку с Илонкой куда-то к речке! А Юрка начисто позабыл о нём, когда его расспрашивали милиционеры… Словно и не было никакого Францова. Но как? Как такое могло исчезнуть из памяти?

Нужно сейчас же бежать, догнать этого преступника, позвать взрослых, милицию! А ноги совсем не слушаются. Да ещё кровь бежит. Красная, как Илонкино ведёрко. Как страшные руки того мешочника с картины. Кровь быстро заливала снег, красное пятно стремительно увеличивалось, чтоб поглотить Юрку, закружить и унести далеко-далеко, на четвёртый этаж его двушки в Хамовниках…