Читать книгу Глобал - - Страница 7

Ксюша, скрестив руки, напряжённо вглядывалась в небо.

Таймер отсчитывал время.

Внезапно настиг запах – едкий, кисловато-отвратительный коктейль из перегара и грязи. Она моргнула, и из толпы материализовался его источник: мужчина в грязной ветровке, шатающейся походкой нацеливавшийся прямо на неё.

Даже на фоне местных пропойц от него разило особым смрадом – будто он гнил заживо. Ксюша резко отвела взгляд, сделав вид, что смотрит на рекламу, но боковым зрением ловила каждое его движение.

Запах настиг раньше голоса – спирт, пот, прогорклый табак. От этого коктейля рефлекторно свело горло.

Пьяница, пошатываясь, щёлкнул пальцами. Окурок описал дугу к мусорному баку. Движение пыталось быть ловким, но было безнадёжно неточным. Окурок цокнул о рёбра бака, рассыпал сноп искр и упал на асфальт, догорая.

– Мимо, – хрипло процедил он, глядя на тлеющий бычок. – Не артиллерист.

И будто только сейчас заметив Ксюшу, развернулся к ней всем своим вонючим телом.

– Красавица, – хрип вырвался из него вместе с волной перегара, ударившей Ксюше в лицо. – Ты точно захочешь узнать это! … я потерял кошелёк… э-э-э… и теперь не могу добраться до дома. Выручи, пожалуйста, а?

Фраза лилась гладко, с натренированной жалобной интонацией, но глаза под опухшими веками были пусты. Он произносил это в тысячный раз.

Его глаза поднялись, ожидая привычной смеси страха и брезгливости.

Но взгляд, в который он упёрся, был калёным. Не яростным, а тихо ненавидящим. В нём горело нечто, от чего даже его заплёванное сознание дёрнулось, сигналя об опасности.

Он резко ссутулился, плечи поднялись к ушам, будто защищаясь от удара. Не сказав ни слова, развернулся и зашагал прочь, ускоряя шаг.

Ксюша смотрела ему в спину. Обычно они клянчили. Этот отступил сразу.

Она смотрела ему вслед. Внутри всё закипало. Этот запах. Этот голос. Эта разыгранная беспомощность. Всё било по одним и тем же, слишком знакомым нервам.

Гнев поднимался не волной, а чёрным, густым дымом – от желудка к горлу, сжимая глотку. Он пах так же, как кухня в её детстве: перегаром, протухшим мусором и безысходностью.

Ксюша резко перевела взгляд на толпу, яростно выискивая силуэт Ми. Где она? – прошипел в голове последний здравый голос, пытаясь зацепиться за простое раздражение из-за опоздания. Было поздно.

Щит был проломлен.

Запах ударил первым – кислая капуста, впитавшая табачную копоть и спирт. Воздух на кухне был густой, сизый от дыма. В переполненной пепельнице тлели бычки.

Она, маленькая, стоит в дверном проёме, вжимаясь в косяк. За столом, под лампой, сидят двое. Отец, его голова тяжёлым мешком на столешнице. И какой-то здоровяк с красным лицом и поднятой рюмкой.

И тут движение: мамина рука тянется через весь стол. Не к еде. Не к своей рюмке. К недопитой отцовой бутылке. Пальцы обхватывают горлышко с жадностью животного.

В сцене не было криков. Был только тягучий, утробный хрип их смеха, шипение самокрутки и шорох маминой руки, тянущейся за бутылкой.

И сразу – другой вечер, другой скандал. Его голос, громовый и сиплый: «Я не дворник, я стратег! Меня не оценили!» Спор. Звон разбитой рюмки.

А наутро – его лицо в синяках. И глаза, которые стали глубже и злее.

Эти глаза теперь ищут её. Удар ремнём за непомытую чашку. Толчок в спину за громкий шаг. Он бил методично, без крика. Она научилась не всхлипывать – это злило его ещё больше.

Мать в это время могла гладить бельё, глядя в стену. Или смотреть на него – и в её взгляде было странное, масляное тепло. Не к дочери. К нему.

Иногда, как набат, раздавался бабушкин голос из коридора: «Опять ты за своё! Ребёнка трогать – это твоя стратегия?»

И начинался трёхголосый ад: его рёв, мамин визгливый плач («Мама, не лезь, ты ничего не понимаешь!») и бабушкины сдавленные рыдания.

Кадры мелькали, как в разбитом зеркале.

Её, выгнанную босиком в холодный подъезд.

Соседка, тётя Люда, молча заводившая её к себе, ставившая тарелку с макаронами. Никаких расспросов. В их двухэтажном общежитии двери не закрывались – воровать было нечего.

Потом школа. Тихий голос первой учительницы после урока: «Ксюша, у тебя синяк на руке… дома всё хорошо?»

И она, семилетняя, вдруг выдавившая сквозь ком в горле: «Нет».

Одно слово – и мир раскололся. После этого приходили какие-то тёти, говорили с родителями строго. Побои стали реже, но взгляды – острее. Теперь её вина была оформлена официально. «Прислуга», – шипела мать, кидая в неё грязную одежду. «Предательница», – бубнил отец, отводя глаза.

И сквозь все эти кадры, как рефрен, пьяный шёпот за стеной: «Старая карга… мозги Ксюхе промыла… чтоб они сдохли…».

А потом бабушка приехала. Не в гости. Чтобы забрать.

Стояла на пороге прокуренной кухни, но казалась пришелицей из другого, чистого мира. Мать сидела, уставясь в стол, и курила. Отец бубнил: «Сама захотела. Нам без надобности». Они даже не спорили. Сдали её, как ненужный чемодан, с облегчением и злобой.

Бабушка молча взяла её за руку – твёрдо и тепло – и вывела из дома.

Дверь захлопнулась. Не на ночь. Навсегда.

Ксюша не обернулась.

Началась новая жизнь. Бабушка не говорила о прошлом. Гладила форму. Проверяла уроки. Варила борщ.

Но иногда перед сном Ксюша ловила на себе её взгляд – тяжёлый, полный немой боли. Только много позже, уже взрослой, она осознала: вся эта тихая забота была покаянием. Бабушка отстраивала для неё тот дом, который не смогла построить для своей дочери.

Про родителей она узнавала обрывками. Спустя годы дошла весть: мать тяжело больна. Печень, почки – расплата за дешёвый портвейн, что лился рекой на их кухне.

И отец – голос в трубке язвил и жалел себя – представляешь, даже работу попытался найти. Когда она уже в больнице лежала. В последний момент, как герой.

Ксюша слушала. Внутри застывала пустота. Ни боли, ни злорадства. Ледяное равнодушие.

Они были для неё уже не людьми. Так, биологический мусор, подтверждение того, во что может превратиться человек.

Его запоздалая суета была не подвигом. Последней ужимкой клоуна, который бил ребёнка ремнём за разбитую чашку.

Бабушка не лезла с расспросами. Однажды, когда Ксюша молча ревела в подушку, она села на край кровати и сказала, глядя в стену:

«Злость – в их сердцах, а не в тебе. Запомни это как молитву».

Это не исцелило сразу. Снились крики. Но дало точку опоры. Если вина не её, значит, силы можно тратить не на самокопание, а на что-то другое.

Этим «другим» стала учёба. Здесь всё было честно: вложил силы – получил результат. Пятёрка в дневнике, удивлённый взгляд учительницы, аплодисменты на линейке – эти моменты были осязаемы, как та самая твёрдая, тёплая бабушкина рука.

Она вывела формулу, простую и железную: раз мир несправедлив, то единственный шанс – стать настолько сильной, чтобы его несправедливость стала не приговором, а простой преградой, которую она в силах преодолеть. А сила берётся из знаний. Только они не предают.

Так маленькая, затравленная девочка стала Ксюшей – собранной, яростной отличницей, чей взгляд одним ледяным пламенем отшивал пьяных оборванцев.

Учёба была не расширением кругозора. Это была фортификация. Каждой выученной темой она возводила неприступную стену. План был чёток, как чертёж: золотая медаль, лучший политех, диплом инженера. Единственный шанс выковать другую судьбу.

Ксюша тряхнула головой, сбрасывая дым воспоминаний, и перевела взгляд на толпу.

Увидела сразу.

На ступеньках перехода, в своей фиолетовой шляпке, неуклюже пробиралась Ми.

Уголки губ потянулись вверх. Ксюша тут же прикусила губу, запирая улыбку.

Нет уж. Пусть понервничает.

Она нахмурила брови, изобразив самую обиженную мину.

Ми заметила её сразу и уверенно направилась к ней. Но, встретив каменное лицо, замедлила шаг. Глаза её прищурились, изучающе скользнув по губам Ксюши, будто выискивая след спрятанной улыбки.

Взгляды встретились. Ми увидела нахмуренный лоб и тут же поймала дрожь в уголках губ, которую Ксюша уже не сдерживала. У самой Ми заблестели глаза. Они продержались полсекунды – и рассмеялись одновременно, едва Ми открыла рот.

– Ксюшенька, прости!

Ксюша услышала это сквозь собственный смех. Объятия Ми стали крепче и неловчее.

– Ты меня раздавишь! Ладно, прощаю, – выдохнула она, пытаясь высвободиться. – Я тебя знаю, всего на двадцать минут опоздала. А помнишь, как ты меня на морозе ждала? Вот тебе и бумеранг.

– Ладно, сегодня у нас важные дела!

Извилистая дорожка вывела их на площадь, залитую солнцем и гулом. Подхваченные потоком, они ускорили шаг синхронно, как делали сто раз. Придерживая сумочки, прокладывали путь сквозь толпу к вестибюлю метро.

Звон каблуков по плитке отбивал чёткий, деловой ритм. На этом фоне мужские взгляды, скользившие вслед, казались чем-то медленным и несущественным, вроде назойливых мух. Подруги, увлечённые разговором, не замечали их.

Площадь встретила их волной запахов – свежей выпечки, жареного кофе, пряностей. Витрины кондитерских так и манили.

Ми, измотанная утренней спешкой, не выдержала первой:

– Ксюш, может, зайдём в кофейню? – кивнула в сторону уютного заведения и, не дожидаясь ответа, свернула к нему подхватив под руку Ксюшу.

– Открывай!

– Да ты на себя!

– Каждый раз одно и то же!

Ми, как всегда, путалась в дверях, словно ребёнок. Глядя на её неловкие движения, Ксюша с улыбкой подумала, что полное имя – Мирослава – не подходит этому милому, суетливому человеку. С какого-то момента она и сама забыла, когда начала называть её просто «Ми».

Дверь закрылась, заглушив уличный шум. Их накрыл густой аромат свежемолотого кофе и ванили.

Молодой человек хостес встретил посетителей с профессиональной, светящейся улыбкой.

– Столик у окна свободен, – легким жестом указал он направление и провёл их между столиками.

Они сели. Ксюша откинула сумочку на стул и осмотрела зал.

Небольшая кофейня была оформлена со вкусом: стены из светлого дерева, запах древесины и зелени. В углах стояли карликовые деревья в кадках. Натуральные материалы, связь с природой.

Но приём работал. Шум площади остался за стеклом, здесь было тихо и тепло.

До их столика доносилась лёгкая, ненавязчивая музыка – легкий фон, призванный растворить в себе городскую тревогу. Подруги откинулись в креслах, позволив себе короткую передышку. Было просто хорошо.

– Девушки, вы готовы сделать заказ?

Перед ними стоял официант. По вышколенным, но деревянным движениям и нервозности в голосе было ясно – стажёр. На бейдже так и красовалось: «Стажёр».

Ксюше на миг захотелось его ободрить – улыбнуться, кивнуть. Но мысль наткнулась на следующую: а что ободрять? Тот факт, что он устроился на работу, где его судьба висит на волоске от мнения менеджера? Это невезение. Это стартовая позиция. Та самая, с которой ей пришлось начинать, и не в уютной кофейне, а в прокуренной квартире.

Одно было ясно: он шёл сюда по своей воле.

Ксюша смотрела на него, и её охватывало странное чувство – не жалости, а узнавания. Так и она когда-то шагнула в пустоту, веря, что образование вытянет.

Её собственный «заказ» у судьбы висел на том же волоске. Ответ от «Мира будущего». То ли новая жизнь, то ли крах её формулы: знания = успех.

Тишину кофейни разорвал навязчивый мотив из сериала Ми. Та вздрогнула, потянулась к телефону, увидела имя на экране, скривилась – и всё же поднесла трубку к уху.

– Алло? – сказала она без энтузиазма.

Прослушала полминуты. Лицо вытянулось.

– Да. Поняла. Сейчас.

Положила телефон на стол.

– Всё пропало. Это брат.

Нужно срочно забирать Лизу из сада – температура. Он на совещании.

Ксюша почувствовала лёгкий укол разочарования, но тут же подавила его.

– Ничего страшного, – пожала она плечами, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида.

– Ты уверена? Мне так неудобно! – на лице Ми читалась искренняя досада.

– Абсолютно, – Ксюша уверенно улыбнулась, чтобы развеять её сомнения. – Здоровье ребёнка важнее. Давай, беги.

Они извинились перед официантом и вышли на улицу.

– Ми, что это за таймер в небе? – Ксюша показала пальцем на голограмму.

Ми подняла голову – Какой таймер? Хватит поддуривать! – улыбнулась Ми.

– Но… стой, вон там! – у Ми не было времени шутить, она, сыпля извинениями, умчалась.

Ксюша посмотрела ей вслед с чувством опустошённости и подняла голову, голограмма была на месте и, кроме того, исправно отсчитывала время 36:13, 36:12… Пиксельные цифры бежали, будто подгоняемые её собственным сердцебиением.

В кармане потёртых джинс вибрировал телефон. Сообщение было от «Мир будущего ЛТД». Всего одна строка: «Ксения. Сегодня. 15:00. «Глобал», сектор B7, служебный вход №4. Код: 74B». Ни приветствия, ни объяснений. Только время, место и безоговорочное требование явиться. Они не просили – они приказывали.

Внезапный уход Ми, отмена их планов… Теперь это выглядело не досадной случайностью, а ясным, почти грубым указанием. Судьба не просто звала – она расчищала перед ней путь, выталкивая со старой тропинки.

Ксюша выпрямила спину. Ветер на площади теперь казался попутным. Она не просто пошла. Она шагнула в очищенное для неё пространство, туда, где её ждал код «74B» и дверь под названием «Мир будущего».

С этими мыслями она села в такси.

– Можете побыстрее?

Такси дёрнулось вперёд. Ксюша схватилась за телефон, как за якорь. На экране – официальный сайт «Глобал».

«Урбанистический феномен, переопределяющий концепцию торговли… Созданная экосистема… Стабильный поток…»

Она вчитывалась. Каждое слово она теперь переводила на свой, отчаянный внутренний язык. Феномен – значит, сила. Экосистема – значит, живой организм. Стабильный поток – значит, надёжность, которую у неё отняли. Это был язык тех, кто строит миры. И она должна была его выучить. Сейчас.

«Проектировщик мира будущего». Должность звучала как вызов, брошенный лично ей. Именно так она и думала когда-то, за тем самым проектом с Ми. Они тоже собирались проектировать будущее. «В мире слишком много людей, которые так и не нашли свой путь», – говорила Ми. Какими же они были чистыми. Но в той наивности была сила – та самая, что заставляла Ксюшу сейчас сжимать зубы и идти вперёд. Мы могли. Я могу.

За окном взвыла сирена. Водитель прижался к обочине, пропуская белый реанимобиль. Следом за ним, цепко и стремительно, пристроился яркий внедорожник – используя чужую беду как свой зелёный коридор. Ксюша смотрела на это, и старое, знакомое бессилие кольнуло под рёбра. Но она отогнала его. Нет. Не сейчас. Она больше не та, кто просто смотрит с горечью. Сегодня она может стать частью системы, которая расчищает путь.

Шаг к мечте. Да, конечно.

Её мечта была в тридцати восьми квадратных метрах, которые теперь принадлежали «Кредит Мастеру». А тем, кто вырос в детдоме, эти квадраты просто дарили. За что? За статус? За красивые сиротские глазки в отчёте?

А у неё глаз не было. У неё были синяки под глазами от бессонных ночей и старые синяки на памяти, которые не рассасывались. Её гнёздышко не «распалось» – его методично разбили вдребезги бутылкой и ремнём. И за это она теперь должна была платить? Сначала – налогами, которые шли на чистые, казённые детдома. Теперь – пожизненной кабалой банку, чтобы купить себе новую клетку.

Несправедливость была не в том, что кому-то помогают. А в том, что система видела только тех, чья боль была удобно упакована в графу «сирота». А её боль, вонючая, пьяная, постыдная, не имела статуса. Её не замечали. Ей говорили: «Раз родители живы – разбирайся сама». Вот она и разбиралась. Всю жизнь.

Она резко выдохнула, оторвав взгляд от баннера. Нет. Это старая боль. Сегодня – новый шанс.

Эта горечь, эта несправедливость – вот её топливо. Государство не помогло? Значит, она свободна. Она должна сама – и она сможет. «Глобал», эта должность – не просто работа. Это её личный инструмент, чтобы выровнять счёт. Единственный, который у неё когда-либо будет.

Ксюша закрыла сайт. Она мысленно пробежалась по резюме, и цифры слились в одно чувство – острое, ясное. Она была готова. Достаточно.

Такси резко затормозило, встраиваясь в поток у главного входа. Ксюша подняла глаза.

Перед ней высился «Глобал». Стекло, сталь, свет. Гигантский, безразличный, совершенный механизм. Машина, создающая свой собственный порядок.

И сегодня она пришла не как проситель. Она пришла как инженер, претендующий на пульт управления.

Она расплатилась, вышла из машины. Осенний ветер ударил в лицо, но она не съёжилась. Она расправила плечи и шагнула навстречу сияющим дверям, туда, где её ждал код, дверь и шанс всё исправить.

Таймер в небе отсчитывал время 21:21, 21:20…