Читать книгу Глобал - - Страница 8

Штанга с маха грохнулась о пол и отскочила с дребезжанием. Лицо, искажённое усилием, обмякло. Пот струился по нему, сбиваясь в капли на скулах.

– Никс, хватит, – сказал тренер, коснувшись его плеча.

Всё в нём кричало сделать ещё один подход – выжечь злость. Но в колене, в том самом месте, дёрнула боль. Знакомая. Предательская. Тело предало раньше духа. Никс стиснул зубы так, что во рту появился вкус железа.

Он сдернул с перекладины полотенце, посеревшее от пота. Замер. В зеркале его лицо было залито каплями. Он вытер его начисто.

В отражении сквозь прилипшую ткань проступали контуры оскала. Сейчас это был просто рисунок. Когда-то он должен был означать злость.

Никс сбросил полотенце, вскрыл сумку. Одной рукой – шейкер, другой нащупывал телефон. Глотнул. Протеиновый мелок заскрипел на зубах. Телефон скользнул по ладони.

Пальцы, загрубевшие от железа, плохо слушались. С трудом разблокировал. С трудом отключил авиарежим.

Мгновение тишины – и экран взорвался вспышками: соцсети, банк, чаты. И тут же, разрывая шум, – вибрация входящего. «ДЕД».

Лицо исказилось.

Никс ткнул в красную трубку – сбросил. Впервые. Сердце заколотилось не от нагрузки, а от ярости. Именно она провела черту: звонок – и вечерний семейный ужин.

Эти ужины. Он никогда не думал, как они начались. Просто однажды стали реальностью, как закон тяготения. Цель – явка. Полная. Без оправданий. Для деда – смотр войск. Пропустить значило объявить мятеж.

Мысль об ужине всегда вызывала тупое раздражение. Сначала это были просто собрания. Потом, с ростом бизнеса, окрепли в ритуал лояльности. Каменели, как налёт, пока стало невозможно отскоблить.

За длинным столом дед вёл их, как бухгалтерский баланс: одних – к разгрому, других – к скупой похвале с новыми условиями. Система была проста: результат – похвала и новая задача. Промах – унизительный разнос. Ослушаться – выйти из игры.

Так он и ломал. Медленно, как пресс. Никс видел, как под ним сгибался отец. Сначала прятал взгляд. Потом терял голос. А в конце… В конце были врачи, таблетки, пустой взгляд в окно. Другая история. Та, что привела в больничную палату.

Никс с силой выдохнул. Звонок сброшен. Решение принято.

Он с точностью до минуты представлял, что происходит сейчас в загородном доме. Ровно в семь утра дед диктовал меню повару, выверяя каждое блюдо, как статью договора. К девяти начинали метаться садовники и уборщицы, отдраивая каждую поверхность до стерильного блеска. А к полудню в центре столовой, под гипнотически белой скатертью, выстраивались в безупречный ряд двадцать три пустых стула.

И одно из этих мест было его. Сегодня оно так и останется пустым, немым укором и вызовом.

Но было время, когда он сам стремился занять его поскорее. Больше всего запомнился тот ужин – на его восемнадцатилетние.

– А это мы! Привет, дедушка! – сказала самая младшая внучка.

Она улыбалась во весь рот. На молочных зубках темнел кариес.

Дед приподнял её. Яркое платьице с цветочками закружилось, и внучка пискливо засмеялась от его громких причмокиваний в щёку.

– Идем, птенчик ты мой, пойдём руки мыть! – почти пропел дед.

– Привет, дед! О, а это у нас Никс! – начал он тискать за щёки крупного не по годам внука. – Чем вы его кормите?

Дед засмеялся, протянул руку отцу и тут же приобнял маму.

За столом, после обсуждения дел, дед был немногословен. Говорил без прикрас, бил прямо в точку – и когда хвалил, и когда разрушал аргументы. Эту – карающую – его сторону хорошо знали конкуренты и боялись даже «акулы бизнеса». Но сегодня вся его мощь была на стороне Никса.

– Никс, тебе пора выйти из-под крыла.

Дед сделал паузу, глядя в глаза каждому.

– Без слов. Ключи. От квартиры. И машины.

Он поднялся с хозяйского кресла – в этой столовой оно было троном – и воздел связку. Металл блеснул в свете люстры.

– Будь молодцом. Отца не подведи.

Дед, раздавая порции внимания и подарков, всегда держал в голове четкую иерархию. Никс – первенец среди внуков, их было восемь. Прямой наследник его сына (если не считать ту маленькую девчонку с кариесом). И еще шестеро – от двух других сыновей, по три от каждого.

Этот подарок был шифром, понятным лишь взрослым за столом. Ключи вручались Никсу, но адресовались они его отцу. Двадцать лет тот молча, сутки напролет, исполнял любую волю старика, никогда не споря и не переча. Он стал для семьи идеальным солдатом, живым воплощением дисциплины. И щедрость к его сыну была наградой ему – и уроком всем остальным.

Лицо Никса вспыхнуло, словно его включили изнутри. Восемнадцать лет, и сразу – своя жизнь, свой ключ в кармане! Все сложные расчеты деда для него в тот миг не существовали.

– А где машина стоит? Можно сейчас посмотреть квартиру? Какой там ремонт? – слова вырывались пулеметной очередью, перебивая друг друга. – И… и марка какая? Этаж?

Он сиял. Абсолютно, по-детски, не обращая внимания на тяжелый взгляд отца.

– Квартира. Двадцатый этаж. «Рояль Плаза». – Дед отчеканивал, вбивая слова. – Ремонт выполнен. Не спрашивай о ерунде.

Он рассмеялся сухо и вложил ключи внуку в ладонь, тяжело хлопнув по плечу. Жест утверждал печать, а не поздравлял.

– Машина ждёт на заднем дворе. Иди.

Это был красный кроссовер. Монстр на четыреста лошадиных сил. Никс прижал ключи к груди. Холодный металл. Смотрел на машину. Его старый мир кончился. Он стоял у подножия горы. Блестящей. Пугающей.

По лицам скользнули тени: зависть, сожаление, дежурная радость. Никса не отпустили. Его перевели. В статус зависимого актива.

Никс продолжал парить в облаках, и философские вопросы редко нарушали его лёгкий ум. Зачем забивать голову тем, что не приносит удовольствия? Ему, как он был уверен, в жизни сказочно повезло.

Его распорядок дня был пронизан легкомыслием. Подъём ближе к обеду. Тренажёрный зал до седьмого пота. Вечером – романтика с очередной охотницей за красивой жизнью или клубная гулянка с друзьями, которая с высокой вероятностью заканчивалась в постели с девушкой, впечатлённой его внешними данными.

Но у жизни свои планы. Когда Никсу перевалило за тридцать, спустя полгода после того самого «кровавого ужина» (где дед в последний раз растерзал отца на глазах у семьи), случилась трагедия.

У отца случился обширный инсульт. Его спешно доставили в больницу, а через сутки он впал в кому, превратившись в бледное тело, опутанное трубками и проводами.

Дед отреагировал так, будто сын умер мгновенно. Он не горевал – он подсчитывал убытки. Его беспокоила судьба ключевых сделок и поиск замены ценному менеджеру, а не жизнь собственного ребёнка. Отец был вычеркнут из списков, как бракованная деталь.

Мир Никса, державшийся на дедовых деньгах и отцовском молчаливом тыле, рухнул за одни сутки.

А через год, по всем юридическим нормам, Никс должен был унаследовать отцовскую долю – значительный кусок семейной империи. Давление деда, которое раньше было абстрактной угрозой, стало физическим. Теперь тиран, потеряв одного солдата, требовал беспрекословного подчинения от нового. И заставлял его прогнуться.

Аппараты дышали за отца. Мониторы рисовали зелёные кривые жизни, которой уже не было. Врачи молчали – их взгляд был диагнозом.

Рядом дед твердил мантру о лучшем оборудовании, заклиная реальность. Но реальность была проста: его сын уходил. А доля, место, миссия – всё это переходило к Никсу. По безжалостной логике их мира.

Это было страшнее смерти. Смерть – конец. Наследство – начало чудовищной игры.

Он стоял, зажатый между телом отца и тенью деда. Ни шага вперёд. Ни шага назад.

И довольно скоро, невидимая сила подтолкнула Никса на решительные действия. Был ли это дух зачавшего отца или рука провидения, судьба в конце концов? Не важно. В пустом отцовском кабинет, среди кипы документов Никс нашёл старую кожаную обложку. Дневник отца. Листы испещрены короткими, угловатыми фразами. Сердце Никса бешено заколотилось, когда он увидел своё имя.

Никс. Не будь как я. Живи сам. Беги от деда. Я продался ему ради благ для вас и стал инструментом. Больше ничем. Он не способен любить. Он использует, а когда ресурс исчерпан – утилизирует. Я так и не узнал, что такое счастье.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Слеза, упавшая на хрупкую бумагу, растеклась чернильным пятном, навсегда соединив его боль с отцовской.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Угловатые буквы на хрупкой бумаге вдруг сложились не в записи, а в беззвучный крик. Все эти годы молчаливый человек в кабинете пытался кричать. И вот его крик, наконец, долетел.

Никс пропустил два собрания. Под апатией клокотала ярость – знакомая, с детства.

Очередной звонок застал его, когда он стягивал через голову потную футболку.

– Слушаю, – голос был глухим от ткани.

– Завтра в десять. Совет директоров. Присутствие обязательно.

Дед не представился. Вопросов не предполагалось.

Никс зажмурился. По спине пробежала горячая волна.

– Не смогу. Соревнования.

– Какие соревнования?! – рыкнул дед. – Ты не понимаешь, о чём речь?!

– Нет, – вырвалось у Никса громче, чем нужно. – Я не приду.

В трубке – густая тишина. В ушах зазвенело.

– Щенок, – прошипел дед с ледяной чёткостью. – Обсудим. Лично.

Гудки оборвали связь.

Слепая ярость вырвалась наружу прежде, чем он успел подумать. Телефон со всей силы врезался в стену, разлетаясь с сухим треском на десятки осколков. Адреналин требовал продолжения. Кулаки, взметнулись, чтобы обрушиться на шкафчик. В последний момент он остановил себя, и вместо этого с силой шлёпнул по собственным щекам – раз, другой. Боль, острая и ясная, вернула его в реальность.

Под ледяными струями душа тело била мелкая дрожь, но сознание медленно приходило в норму. В пустой, звонкой от тишины раздевалке он одевался механически. Взгляд упал на груду пластика и стекла у стены. И вот тогда накрыло. Не ярость. Горечь и стыд. Он снова не справился. Снова позволил гневу взять верх. Этот блеск осколков был доказательством: он всё ещё тот мальчишка.

Он быстро натянул свежую футболку, джинсы, запихнул ноги в ботинки. Накинул куртку, перебросил через плечо спортивную сумку и вышел из «ФитнесЛайф и Ко» быстрым, решительным шагом.

На подземной парковке его ждала единственная вспышка цвета – ярко-красный кроссовер. Брелок в руке, нажатие кнопки – и низкий, густой рёв 364-сильного двигателя разорвал тишину бетонного подвала. Этот звук больше не был для Никса символом роскоши. Теперь это был рык протеста.

Он рванул с места так, что шины взвыли, оставляя на асфальте чёрные следы. Вопреки прямому приказу деда, он мчался не на собрание, а в медицинский корпус «Глобал». К отцу, прикованному к аппаратам в палате интенсивной терапии. Никс чувствовал – эта встреча может быть последней.