Читать книгу Край Галактики. Реверс - - Страница 12

Я выбрал «верно», даже не задумываясь. Аксиома. Система не дала никакой реакции. Никаких поощрительных галочек. Никаких «молодец, возьми с полки пирожок». Только следующий вопрос.

«Если все X – Y, и некоторые Y – Z, то некоторые X – Z».

Я задержался на полсекунды, на мгновение завис, представив это как набор пересекающихся кругов Эйлера на листе бумаги. Некоторые Y пересекаются с Z – допустим. Но X, сиротливо сидящий внутри Y, может вообще не касаться Z. Пересечение X и Z не гарантировано, это логическая ловушка для простаков.

Я выбрал «неверно». Снова гробовая тишина…

Дальше пошли капканы на уверенность.

«Если завтра вторник, то сегодня понедельник».

Это верно в нашей привычной, земной линейке дней, но система явно проверяла, насколько я умею держать рамку «в их мире». Здесь, на станции, нет окон, нет солнца, нет смены суток. Понятия «вчера» и «завтра» размыты. Мозг, лишенный привычных якорей, легко начинает сомневаться в элементарном, впадая в солипсизм. Я усилием воли удержал «земную» логическую рамку, как знамя, и нажал «верно».

Дальше были каскады условий «если-то», исключения, формальные парадоксы. Часть вопросов была тупой и прямой, как кувалда. Часть – с тонкими, едва заметными зацепками, чтобы выбить почву из-под ног. Мне приходилось держать темп бегуна на длинную дистанцию и не превращать ответы в лотерею. Угадайка всегда вылезает наружу, когда усталый мозг хочет схалтурить и сэкономить энергию.

«Этап 3: последовательности».

«Формат: продолжить ряд».

«Время: ограничено».

«2, 4, 8, 16, ?» «32».

«1, 4, 9, 16, ?» Квадраты натуральных чисел. «25».

Пошли простые числа. Пошли «рваные», аритмичные разности. Пошли ряды, где правило коварно менялось прямо посередине, как правила игры у шулеров. И вот тут я впервые почувствовал настоящее, физически ощутимое давление. Не страх, а давление пресса. То липкое ощущение, когда ты понимаешь, что проверяется не только и не столько эрудиция. Проверка направленна скорей на то чтобы понять, сколько драгоценных секунд тебе нужно, чтобы вскрыть их шифр. И как быстро ты сломаешься, если ключ не подойдет с первой попытки.

Я поймал себя на мысли: «Они ищут мой предел прочности». И на второй, спасительной мысли: «Предел у тебя тоже есть, братец. Только не показывай его этим упырям слишком быстро».

«Этап 4: память».

«Формат: кратковременная фиксация».

«Время: ограничено».

«G7K-4M2-Q9R».

Набор символов вспыхнул, прожег сетчатку и исчез, оставив в пустоте лишь сиротливую строку ввода. Я повторил про себя, как мантру: G7K – тире – 4M2 – тире – Q9R. Ввёл. Попал в яблочко.

Следующий был длиннее. Потом ещё длиннее, как бесконечный товарный состав. Потом они сделали то, что всегда делают подлецы, желающие поймать тебя на мелочи: O и 0. I и 1. S и 5.

Я заметил, как мой мозг начинает «рисовать» знакомый, удобный символ там, где ему хочется. Это было испытание уже не памяти. Это был экзамен на дисциплину восприятия, на умение отличить муху от котлеты.

И один раз я всё-таки попался в силки. Перепутал нуль и букву O. Увидел ошибку уже поздно, когда строка ввода, как гильотина, исчезла.

«Ошибки: 2».

«Продолжить».

Две. Я сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладонь. Внутри поднималась злость, горячая и короткая, как искра от кремня. Я потушил её сразу, залил холодной водой рассудка. Злость застилает глаза. А точность здесь – валюта, которая стоит куда как дороже, чем мое уязвленное самолюбие.

«Этап 5: пространственное мышление».

«Формат: вращение объектов». «Время: ограничено».

Передо мной в невесомости зависла фигура. Матовая, серая, без текстур, без единой царапинки или пометки. Словно кто-то педантичный намеренно убрал всё лишнее, стерилизовал объект, чтобы я не мог цепляться взглядом за детали. Рядом – четыре варианта ответа. Один совпадает после мысленного поворота. Три – предательски похожи, почти совпадают, но врут.

Я смотрел и ловил себя на том, как мозг хочет схалтурить, «додумать» форму, достроить гештальт. Подставить то, чего глаза не видят. Пришлось заставить себя работать иначе, грубее: фиксировать выступы, считать вырезы, держать в голове ориентацию осей. Не изящно, без полета фантазии. Зато надёжно, как автомат Калашникова.

Первые несколько задач прошли ровно. Потом фигуры стали асимметричными уродцами, с хитро спрятанными «окнами», которые на другом угле зрения исчезали. Я начал тормозить. Темп падал, как давление в пробитом баллоне.

Система напомнила о времени, будто кольнула острой иглой под ребро.

«Время: ограничено».

Я выбрал один вариант и в тот же миг понял, с ужасом понял, что выбрал по наитию, по ощущению, а не по строгой проверке. Это было плохо. Это был непрофессионализм. И, конечно, по закону подлости, именно там я и промахнулся.

«Ошибки: 3».

Три. Я выдохнул носом, медленно, протяжно. В голове, как приказ командира, щёлкнуло: «Не ускоряйся. К черту скорость. Стабильность важнее». Этих спасительных слов система мне не дала. Это я сказал себе сам. И это было архиважно. Здесь остаётся только мой внутренний порядок, мой личный кодекс.

«Этап 6: текст».

«Формат: понимание».

«Время: ограничено».

Появился короткий абзац. Инструкция. Пара сухих условий. Потом вопросы по смыслу. Они проверяли, умею ли я, как стряпчий, замечать ограничения, мелкие оговорки, скрытые, написанные между строк «если».

Я читал внимательно, въедливо. Не потому, что я библиофил. А потому, что уже видел, как устроен этот поганый мир: то, что написано мелким шрифтом в подвале страницы, однажды становится главным и решает твою судьбу.

Абзацы стали длиннее, превратились в простыни текста. Условия стали сложнее, запутаннее. Появились двусмысленные обороты, эзопов язык, где можно легко «дочитать по привычке», ошибиться в трактовке. Я ловил себя на том, что мозг хочет подставить знакомое, удобное значение слов, и тормозил это желание волевым усилием, как пилот тормозит самолёт на пробеге, когда так хочется отпустить педаль и сказать: «Всё, приехали, уже нормально». Но «нормально» никогда не бывает бесплатно. За «нормально» платят кровью.

«Этап 7: многозадачность».

«Формат: параллельные каналы».

«Время: ограничено».

Вот тут началось настоящее безумие. Слева – математические примеры. Справа – символы на запоминание. По центру – вращающиеся фигуры. И всё это – одновременно, в одном флаконе.

Система ничего не объясняла. Она просто открыла шлюзы и подала три потока информации сразу, как пожарные подают три шланга в один маленький бак, и с садистским интересом посмотрела захлебнётся человечишка или удержит напор.

Я почувствовал, как мозг начинает паниковать, выбирать «главное». Хочет схватиться за одну соломинку и вытянуть её, чтобы не утонуть в этом болоте. Это ловушка. Если выбрать один поток, остальные рухнут и потянут общую оценку на дно.

Я выбрал ритм. Пример – символы – фигура. Пример – символы – фигура. Раз-два-три. Раз-два-три. Не идеально. Скрипя зубами. Но стабильно.

И в какой-то момент, на самой границе поля зрения, панель мигнула. Коротко, как сбой матрицы, как глитч.

«Доступ запрещён».

Мигнула и исчезла, будто мне показалось.

Я отметил это так же холодно, как механик отмечает странный, посторонний шум в двигателе: не делая поспешных выводов, просто фиксируя факт в бортовом журнале странностей. У каждой, даже самой совершенной системы есть швы. Швы иногда расходятся под давлением. Я не собирался ковырять этот шов голыми руками прямо сейчас. Я собирался запомнить координаты этого места.

«Этап 8: задачи».

«Формат: решение».

«Время: ограничено».

Текстовые задачки. Классика жанра. Про скорость сближения поездов. Про расстояние между пунктами А и Б. Про распределение ресурсов. Про теорию вероятностей. Про бесконечные «если-то».

Варианты ответов были составлены мерзко, с подвохом: один вариант – приманка для тех, кто решает «на глаз». Другой – для тех, кто читает условия по диагонали. Третий – для торопыг. И только четвёртый – истина.

Я решал, скрипя мозгами, и усталость снова ударила не по мышцам, а по самому центру внимания, как молот по наковальне.

В какой-то момент я с ужасом поймал себя на том, что начал пропускать слова, глотать предлоги. Мозг, эта ленивая скотина, пытался экономить энергию, срезать углы.

Я остановил это разложение волевым усилием. Слишком простым, почти примитивным, как удар хлыста: «Читай. Считай. Проверяй. Не сметь спать!»

«Этап 9: скорость реакции на информацию».

«Формат: поток».

«Время: ограничено».

И тотчас, без всякого предупреждения, без малейшей передышки, заработал этот конвейер. Заскрежетали невидимые шестерни, и на меня обрушилась лавина.

Числа.

Они летели в меня, как картечь. Простые, дробные, иррациональные – они требовали немедленного опознания, сложения, вычитания.

Слова.

Существительные, глаголы, бессмысленные наборы фонем, притворяющиеся речью. Нужно было вычленять смысл из хаоса, отделять зерна от плевел за доли секунды.

Фигуры.

Геометрия сошла с ума. Кубы выворачивались наизнанку, сферы превращались в пирамиды, и всё это вращалось, мерцало, требовало пространственного осмысления.

Условия.

«Если красное, то нажми синее, но только в том случае, если перед этим было чётное число». Логические капканы, расставленные с иезуитской хитростью.

Комбинации.

Смена формата происходила на лету, рвано, истерично. Словно безумный дирижер, ненавидящий свой оркестр, внезапно менял партитуру с похоронного марша на польку, а потом на какофонию. Мозг должен был переключаться мгновенно, с хрустом перебрасывая рычаги внимания.

Я отвечал. Я отбивался от этих информационных фантомов, как отбивается загнанный волк от своры псов – молча, расчетливо, кусая точно в горло. И пока я это делал, чувствовал, как где-то в подреберье, там, где у человека обычно гнездится страх, начинает подниматься холодная, тяжелая, рабочая злость.

Это была не истерика, а та самая спасительная злость, которая помогает держаться на ногах, когда тебя пытаются переломать через колено. Когда весь мир, всё окружение, сама реальность вопят тебе: «Сдайся! Упади! Стань грязью!», а ты, оскалив зубы, шепчешь про себя: «Врешь, не возьмешь».

Мне не показывали успех. Никаких фанфар, никаких лавровых венков. Мне не показывали провал. Никакого сочувствия. Мне показывали только движение вперёд. Бег на месте, бег в колесе, бег к горизонту, который удаляется с той же скоростью.

«Этап 10: итоговая нагрузка».

«Формат: комбинированный».

«Время: ограничено».

Три панели снова вспыхнули передо мной, как иконостас новой, безбожной религии. Левая, правая, центральная. И ещё одна мелкая, подленькая строка внизу, пущенная петитом, будто специально, чтобы не дать измученному мозгу ни секунды покоя, чтобы отравить само существование:

«Контроль выполнения: активен».

Я снова усилием воли включил внутренний метроном. Ритм. Только ритм спасает от безумия в хаосе. Раз-два-три. Лево-центр-право. Задача-память-реакция.

Я снова с трудом удержал внимание, схватил его за шкирку, как нашкодившего кота, и ткнул носом в работу.

Я снова поймал тот предательский, сладкий момент, когда мозг, утомленный этой пыткой, начинал «срезать углы» на простом, пытался схалтурить, решить задачу по аналогии, а не по факту. И я заставил себя – жестко, без жалости к собственной натуре – не срезать. Проверять. Смотреть. Видеть.

Был момент, страшный момент, когда мои ментальные пальцы стали «тяжёлыми». Не в физическом смысле, ибо тела я почти не ощущал, оно стало лишь футляром для воспаленного сознания. Тяжесть легла на само намерение. Мысль двигалась с трудом, будто я проталкивал её через густую, вязкую патоку, через застывающий бетон.

Именно в такой вязкости, в этом болотном тумане усталости, люди обычно и ломаются. Потому что возникает нестерпимое, наркотическое желание – поторопиться. Сделать рывок. Быстрее, ещё быстрее, лишь бы закончить этот кошмар. Но торопиться здесь означало ошибаться. А ошибаться – значит погибнуть.

Я запретил себе спешить. Я стал машиной, работающей на последних каплях масла, но работающей безупречно.

Панели исчезли разом. Как отрезало.

Поле стало девственно пустым, белым, равнодушным. Тишина, наступившая вслед за визуальным грохотом, растянулась, как прелая резина, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по ушам.

Я стоял и ждал. Так ждут приговора в суде, когда адвокат уже сел, прокурор вытер пот со лба, и всё теперь зависит от безликой машины правосудия, которой нет дела до твоей живой души. Я сделал всё, что мог. Я вывернул себя наизнанку. Теперь ход был за ними.

«Результаты: фиксируются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Конечно. Кто бы сомневался. Какая прелестная, бюрократическая подлость. Они не покажут мне, где я дал слабину. Они не ткнут пальцем в мою уязвимость. Потому что слабость, которую ты понимаешь, которую ты осознал, – ты можешь закрыть, исправить, превратить в броню. А слабость, которую ты не видишь, о которой не подозреваешь, – принадлежит им. Это их крючок, за который они будут дергать, когда придет время. Знание – власть, и они не собирались делиться со мной ни крупицей этой власти.

Я ощутил короткий, тошнотворный «провал» в животе, знакомый каждому, кто хоть раз падал в скоростном лифте с десятого этажа. Пол под ногами дрогнул. Не физически – землетрясения не было. Дрогнуло само восприятие, сама ткань этой симулированной реальности.

«Круг 3: завершён».

«Переход к следующему кругу: подготовка».

Белое поле снова начало темнеть по краям, наливаясь густой чернильной мглой, словно кто-то невидимый и огромный медленно сдвигал театральные шторки, готовя декорации для следующего акта трагедии.

Я успел зафиксировать в сознании одну, последнюю перед погружением мысль. Она была ясной и острой как скальпель.

Если они так, с таким садистским тщанием меряют ум, взвешивают интеллект на аптекарских весах, значит, дальше этому уму придётся работать в условиях, где интеллект – это не украшение и не способность разгадывать кроссворды. Там ум будет единственным инструментом выживания, более важным, чем кулаки или зубы. И мне нужно будет не просто «быть умным» и решать дуратские ребусы.

Коль дождался, пока последние выберутся из капсул и выстроятся в подобие строя. Здешний быт устроен был таким образом, что делал половину работы за нашего страшноватого куратора. "Бегущие" по полу световые стрелки, узкие коридоры, развилки, которые не давали толпе разлиться, и этот распределительный узел с «жилыми ячейками», напоминавшими соты механического улья.

Люди держали в руках воду и серые блистеры с пищевыми таблетками, прижимали их к груди так, будто их могли отнять в любую секунду. Могли. Я это чувствовал почти физически, как давление в ушах перед посадкой, когда понимаешь, что дальше будет только по правилам, которые писал не ты.

Коль стоял в центре «композиции», как он сам бы сказал, и смотрел на нас маленькими глазами, в которых не было ни злобы, ни сочувствия. Он нас сортировал. Скучно и абсолютно равнодушно.

Он поднял ладонь, и гул разговоров сразу осел. Да, выглядел он страшновато и звероподобно. Одни клыки чего стоили. Однако страх вызывала общая системность подхода. Экономия во всём.

– Граждане с ограниченными правами, – произнёс Коль, будто читал заголовок документа. – Поздравляю. Вы официально перестали быть трупами. Это ваш первый и единственный подарок.

Кто-то нервно усмехнулся. Вышло откровенно жалко и сухо как кашель.

Коль даже не повернул головы.

– Сейчас я скажу вещи, которые вы уже слышали, – произнёс он ровно. – И прежде чем кто-то из вас начнёт закатывать глаза или изображать умного, сразу поясню – я делаю это намеренно.

Он медленно обвёл нас взглядом.

– В первый раз вам это объясняли тогда, когда вы ещё толком не умели держать собственное тело, не понимали, где вы находитесь, и путали реальность с паникой. В таком состоянии информация усваивается хуже.

Коль слегка склонил голову, будто делал пометку в невидимом журнале.

– Теперь вы прошли первичные тесты. Вы уже видели, как работает система и приблизительно поняли, как будет построен учебный процесс. Вы поняли, что время – это ресурс конечный. Значит, сейчас можно повторить. Медленно. Для тех, кто в первый раз слушал задницей…

Он сделал паузу.

– Вы больше не на ваших прекрасных диких планетах. Вам больше не нужно гоняться с заострённой палкой за представителями фауны ради шкур и мяса. Здесь нет ваших законов. Здесь нет ваших богов. Здесь простирается власть Империи Лубасири. Империя владеет инфраструктурой, планетами и вашей жизнью на ближайшие пятьдесят лет. Вопросы?

Слова «пятьдесят лет» вызвали в толпе перешёптывания, но тональность уже изменилась. Это была данность и люди факт зафиксировали.