Читать книгу Край Галактики. Реверс - - Страница 13

Рука моя лежала на фиксирующем ложементе-поручне, пальцы сжимали его до белизны в костяшках, хоть рассудок прекрасно понимал всю тщетность этого жеста. Это была привычка, въевшаяся в подкорку, атавизм того времени, когда лубасири ещё ползали по поверхности планеты-метрополии и держались за ветки. Тело жаждало иллюзии контроля на уровне инстинктов. Телу казалось, что если вцепиться покрепче, то мир станет устойчивее.

Чудовищная ложь.

Внизу, под подошвами моих магнитных ботинок, гудел силовой контур, вибрируя, словно натянутая струна. Над головой нависала многослойная обшивка, отделяющая нас от вечности. Сколько бы слоёв там не было накручено, обшивка корабля казалась смехотворно тонкой стенкой. Царила Пустота. И ей было абсолютно плевать на мою железную дисциплину, на мою безупречную биографию и на то, сколько грехов я успела совершить. В гиперпространственном прыжке ты ничем не управляешь. Ты превращаешься в пылинку, летящую в трубе пылесоса. Ты только ждёшь. Ждёшь с покорностью обречённого, пока бездушная машина, повинуясь формулам, закончит то, что ты ей приказала. И надеешься, молишься несуществующим богам, что в следующей точке пространства тебя ничто не встретит.

Мы уходили связкой из трёх бортов. Картина, достойная кисти баталиста, если бы здесь было кому писать картины.

Средний корабль – мой «Странник». Тяжелый, неповоротливый буксир, тянущий подвеску с грузом и несущий на борту единственных членов экипажа, за жизни которых я отвечала по-настоящему, головой и совестью. Два крайних судна шли по флангам приманками. Эта мысль всегда звучала в моей голове неприятно, скрежетала, как плохо наложенный хирургический шов на живой плоти.

«Приманка». Слово удобное и гладкое. Очень легко сделать вид, будто речь идёт о тактическом манёвре, о жертве фигуры в игре, а не о живых людях. Даже если эти живые там по контракту. Даже если они продали свои шкуры по сходной цене. Даже если они сами пришли в эту грязную работу с глазами, в которых читалась лишь алчность и святое убеждение, что Желлия Харк заплатит кредитами, а космос, по своей бесконечности, простит всё.

Они жестоко ошибались. Космос никому и ничего не прощал. Он не был злым, он не был добрым. Просто принимал всех – правых, виноватых, героев и мерзавцев – с одинаковым ледяным безразличием.

Пираты висели у нас за спиной слишком долго. Непозволительно долго. Это нельзя было объяснить простой удачей или совпадением. В такие совпадения верят лишь наивные идиоты. Отследить в космосе корабль невероятно сложно, а они держали дистанцию с профессионализмом, от которого мурашки бежали по спине. Преследователи не давали себя зацепить дальним сканированием, прятались в складках метрики, но шли так уверенно, будто знали точку нашего выхода лучше, чем я сама.

В такие моменты не бывает красивых решений, о которых пишут в мемуарах адмиралы. Бывают лишь решения, которые, возможно, оставляют тебе крошечный, призрачный шанс не превратиться в облако ионизированного газа. Вынужденные решения.

Я выбрала связку. Почему? Потому что одиночка в прыжке – это молитва, это беззвучный вопль в пустоте. А связка – это уже расчёт. Холодная арифметика войны. Если они догонят, если они вывалятся в обычную метрику следом за нами, им придётся выбирать цель. Сначала они снимут крайних. Таков закон стаи – отбивать слабых. Пока они будут заняты убийством наёмников, пока будут рвать обшивку фланговых кораблей, средний, мой корабль, сможет уйти и снова раствориться.

А если это не обычный жадный сброд? Тогда они попытаются пробить мой корпус сразу. Игнорируя мелочь, ударят в сердце. Тогда мы закончимся быстро. Мой буксир удар не держит и сколько-нибудь длительный обстрел тоже не выдержит. И даже память о том, что груз был важен для Империи, никому не поможет. На том свете, как известно, орденов не носят.

Я смотрела на главный экран. Там, в цифровой бездне, пространство выглядело одинаково всегда, как бы мне ни хотелось увидеть там признаки будущей беды или надежды. В прыжке нет горизонта. Нет верха, нет низа. Нет привычных звёзд, рассыпанных бриллиантовой пылью по бархату. Есть только внутренние цифры, бегущие зелёными ручьями, и сухая, безжалостная телеметрия.

Системы показывали стабильный коридор. График был ровным, как пульс покойника. Реактор – огненное сердце корабля, запертое в магнитную клетку, держал нагрузку ровно. Контур защитного экрана работал штатно, отсекая нас от хаоса снаружи. Автоматика докладывала о норме. «Норма». Какое издевательское слово для ситуации, где тебя преследуют те, кто продаёт людей кусками на органы, а корабли режет на металлолом.

– До выхода сорок семь секунд, – произнёс голос со станции навигации.

Это был мой навигатор, чонкигешит с лицом, похож им на печёное яблоко. Он поистине обладал нервами из вольфрамовой проволоки. В его словах не было ни страха, ни надежды. Только факты.

Я не отвечала. Слова здесь, на мостике, экономили так же скупо, как торпеды или кислород. Чем меньше звучит лишнего, тем точнее ты слышишь важное. Здесь никто не шутил, не травил баек. Тишина стояла рабочая, плотная, осязаемая, как кисель. В такой тишине слышишь собственное дыхание, слышишь, как кровь шумит в ушах, хотя фоном гудит кондиционирование, перегоняя стерильный воздух без запахов по замкнутой системе жизнеобеспечения.

– Связь с соседними бортами удерживается, – добавил тот же голос через паузу, и в этот раз я уловила в нём едва заметную трещину.

Чуть больше напряжения, чем требовал устав. Ты тоже нервничаешь…

Я, не поворачивая головы, бросила косой взгляд на боковой экран. Два сопровождающих корабля – «Гончая» и «Бастион» – шли в пределах планового расхождения. Они висели в пустоте ровно так, как я им задала, соблюдая дистанцию до сантиметра. Любые лишние метры в прыжке превращаются в катастрофический разброс при выходе. Их силуэты, отмеченные на схеме синими контурами, успокаивали. Искинт рисовал их как идеальные абстрактные геометрические фигуры.

От этого зрелища мне захотелось усмехнуться, зло и горько. Спокойствие… В нашем ремесле – это непозволительная роскошь. Это бриллиантовое колье на шее нищего. В нашей работе спокойствие всегда прячется за углом, стыдливо прикрываясь ветошью, пока ты не выйдешь на линию огня. А там уже не до морали. Там либо ты, либо тебя.

Сбоку послышалось тяжелое сопение. Ко мне приближался боцман Жуак Бак. Глыба, а не лубасири. Его широкое, рябое лицо выражало вечную скорбь по чему-то утраченному, возможно, по спокойной жизни на ферме, которой у него никогда не было.

– Желлия, – осторожно, почти шёпотом обратился он. – Капитан Харк.

Он встал рядом, но встал так грамотно, так деликатно, чтобы не закрывать мне обзор. Своей массивной тушей он мог бы заслонить солнце, но сейчас он был тенью. Я любила это качество в хороших людях, в настоящих профессионалах. Они не лезут в кадр, когда ты смотришь в лицо смерти. Они подают патроны.

– Торпедный отсек докладывает, – его бас рокотал тихо, как подземный гром. – Запас на один полный залп, капитан. Ситуация, прямо скажем, аховая.

Он сделал паузу, словно давая мне возможность подготовиться к удару.

– Две штатных, – продолжил он, и я услышала, как скрипнули его зубы. – И одна учебная. Та самая, срезанная по блокам наведения. Болванка, Желлия. Просто ржавый кусок железа без начинки.

Я продолжала смотреть на экран, где цифры отсчитывали секунды до выхода.

– Две, – повторила я. – Две торпеды против флотилии мясников.

Это было даже не смешно. Мы везём груз, стоящий миллиарды, а защищать его нам придётся, по сути, с рогаткой.

– Приняла, – сухо ответила я. – Готовьте то, что есть. Учебную тоже в аппарат. Если придётся стрелять, будем бить в упор и наверняка.

– Уже выполнено, – буркнул Жуак, но с места не сдвинулся.

А что тут скажешь?

– Тридцать секунд до выхода, – доложил навигатор.

Пространство на экранах начало меняться. Зелёные ручьи цифр превратились в водопад. Линии метрики изогнулись, дрогнули, предвещая тот самый момент, когда реальность разорвётся, и нас выплюнет в обычный, холодный вакуум.

Я чувствовала, как напрягается корабль. Шпангоуты стонали, сдерживая колоссальное давление. Где-то в глубине корпуса, в машинном отделении, выли турбины конденсаторов, нагнетая энергию в контур для прорыва.

– Внимание по всем постам, – скомандовала я, и мой голос, усиленный динамиками, разнёсся по палубам. – Приготовиться к выходу. Сканеры на полную мощность сразу после материализации. Орудийным расчётам – готовность номер один. Щиты – в боевой режим.

Я знала, что сейчас произойдёт. Сейчас исчезнет эта серая муть гиперпространства. Вспыхнут звёзды – колючие, равнодушные точки. И вместе с ними, скорее всего, вспыхнут сигнатуры вражеских радаров.

– Десять секунд, – отсчитывал навигатор. – Пять… Четыре…

Я сильнее сжала поручень. Сердце стучало в такт отсчёту. Раз. Два. Три.

В моей голове, странным образом, в этот момент не было страха. Была лишь ледяная, кристальная ясность. И странная мысль о том, как же нелепо будет умереть из-за того, что какой-то интендант на базе сэкономил на боекомплекте и подсунул нам учебную болванку.

– Выход! – доложил навигатор.

Мир дернулся. Меня вдавило в ложемент перегрузкой, внутренности скрутило узлом, к горлу подступила тошнота – неизменная спутница возвращения в реальный мир.

Экраны полыхнули белым, затем мгновенно перестроились в черный. Звёзды. Бездна.

И тут же, без задержки, без секунды на вздох, завыла сирена боевой тревоги. Пронзительно, истерично, как баба на похоронах.

– Контакт! – отрапортовал оператор радара, и в его голосе я услышала то, чего боялась больше всего. – Множественные цели! Прямо по курсу! Они нас ждали, капитан!

Я посмотрела на тактический дисплей. Красные точки рассыпались по сетке, как сыпь на теле больного гашинской чумой. Их было не три. И не пять. Их была целая стая. Двенадцать засветок на лидаре.

Игра началась. Вот только карты нам сдали краплёные. Я медленно повернула голову к Жуаку. Мне было важно, чтобы он увидел мой взгляд, чтобы прочитал в нём то, что не передать словами.

– Учебную держим, – произнесла я, чеканя каждое слово. – Это наша последняя шутка. Вынем только если они окажутся в упор, когда терять уже будет нечего. Две штатных держим для окна. Ресурс не расходуем раньше времени. Они должны думать, что мы пусты.

– Понял, – коротко отозвался боцман.

Его лицо оставалось неподвижным, как скала, но в глазах мелькнуло понимание.

Я знала, что он понял с первого слова. В системах сектора Экспансии, где жизнь стоит дешевле стакана воды, люди учились понимать друг друга быстрее, чем телепаты. Здесь лишняя фраза стоила драгоценных секунд, а секунды, в свою очередь, конвертировались в жизнь или смерть по самому грабительскому курсу.

Я на секунду прикрыла веки. Нужно было выровнять мысль, как выравнивают прицел. В голове, на сетчатке, стояла карта сектора. Точка выхода, вектор следующего разворота, расчёт второго прыжка в совершенно другом направлении, перекрытие коридора астероидным поясом, отчаянная попытка сбросить хвост на пересечении торговых трасс… Всё это выглядело безупречно, логично и даже элегантно в виртуальных расчётах моего плана. Но в реальности планы, увы, не стреляли. И имели гадкое свойство рассыпаться при первом же столкновении с вражеской плазмой.

– Готовность к контакту… – приказала я, открывая глаза.

Пальцы на поручне сжались так, что побелели суставы. Металл холодил кожу, но я этого почти не чувствовала. Говорить не было нужды. Я начала ускорение. Обшивка под ногами дрогнула, низко и протяжно, когда прыжковый контур начал сбрасывать чудовищную нагрузку. Это ощущение всегда было одним и тем же, до боли знакомым. Будто корабль решил пожаловаться экипажу на свою непомерную тяжесть.

– Пять, – отсчитывал навигатор, и голос его был лишён всякой окраски. – Четыре. Три.

На «один» изменился вектор и сила тяги. Это не взрыв, не хлопок. В этот момент смены вектора реальность делает сальто. Тебя принимает в объятья инерция, и она всегда пытается доказать, что ты здесь чужой, что ты нарушитель законов физики. Тело чувствует удар перегрузки, резкий, тошнотворный, как если бы кто-то невидимый и огромный накинул тебе на плечи мокрый, тяжелый мешок и с силой дёрнул вниз, к полу. Желудок подпрыгивает к горлу, кровь отливает от лица. Гравикомпенсаторы воют, пытаясь погасить пик, но след остаётся – в ноющих костях, и звоне в ушах.

Свет на мостике мигнул, переходя с аварийного на боевой, и в этот миг, когда экраны вновь обрели чёткость, я увидела на радаре дальнего обнаружения отметки.

Сердце пропустило удар.

Они слишком близко. И ждали нас, как паук ждёт муху, точно зная, в какую ячейку паутины она влетит.

Боцман Бак уже ревел команды в микрофон, его бас перекрывал вой сирены, и я слышала в наушнике короткие, рубленые подтверждения по внутреннему каналу. Экипаж работал. Люди, эти маленькие винтики, делали то, ради чего их отбирали, кормили и держали рядом. Они боролись за жизнь. Машина начинала с натугой тянуть нас в разворот, и корпус снова дрогнул, застонал шпангоутами, как если бы корабль протестовал против того, что ему приходится жить в этом аду.

Пираты не дали нам ни секунды на раздумья. Профессионалы… Первый залп, ослепительно яркий даже через фильтры, пришёл по левому приманочному борту. Я не услышала звук, потому что в вакууме нет звука, там царит тишина могилы. А внутри корабля звук – это только то, что передаёт содрогающийся металл и воздух в отсеках. Я услышала удар через подошвы ботинок, через зубы, через резкий всплеск красных сигналов на панели состояния флота.

– Левый борт получил пробоины! – выкрикнул навигатор, срываясь на фальцет. – Потеря экрана! Потеря тяги! Разгерметизация кормы! Реактор нестабилен!

Я смотрела на тактическую схему и видела, как зелёная отметка корабля дрожит, мигает, потом становится тусклой, серой. Это всегда выглядит на экране как компьютерная игра, как безобидные пиксели, пока ты, усилием воли, не заставишь себя вспомнить, что там, внутри этих пикселей, живые члены экипажа. И они сейчас хватают ртом ледяной вакуум, как выброшенные на берег рыбы, у которых лопаются глаза от декомпрессии, и которые не понимают, почему в груди больше нет привычного сопротивления воздуха.

– Правый держится, – доложил Бак, чуть спокойнее. – По нему пока не работают.

– Эти твари работают по очереди, – процедила я сквозь зубы. – Умные сволочи. Экономят боезапас…

Я не успела закончить мысль, как второй залп, такой же безжалостно точный, пришёл по правому приманочному борту. Там экран был чуть крепче, новейшей модификации, и он выдержал первый удар, расплескав плазму по сфере защиты. Выдержал ровно настолько, чтобы у пиратов не возникло сомнений в его уязвимости. Они добили. Сдвоенный выстрел. Удар, ослепительная вспышка на панели, и сразу каскад красных предупреждений, похожих на кровь.

– Правый борт потерял маневровые! – Бак говорил быстро, захлёбываясь словами, словно хотел успеть доложить раньше окончательной катастрофы. – Критический крен! Пошёл неуправляемый разворот! Он уходит из формации!

– Ускоряемся, – сказала я, и слова эти дались мне тяжелее, чем физическая боль. – Канал связи – полное молчание.

Я знала, что это звучит жестоко. Чудовищно. Предательски. И мне было плевать, как это звучит для истории или для моралистов. В бою решения принимаются не для того, чтобы выглядеть благородно на портрете. А чтобы остался хотя бы один корабль, способный выполнить задачу.

– Торпедный отсек, доложить о готовности… – спросила я, не отрывая взгляда от умирающих отметок.

– Две штатных готовы, капитан! – ответили мне. – Учебная тоже в пусковой, но её лучше не трогать, толку ноль!

– Учебную не трогаем, – повторила я, закрепляя приказ. – Штатные держим. Ищем окно для прыжка. Ждём ошибки.