Читать книгу Край Галактики. Реверс - - Страница 14

– Чтобы меня поняли даже последние остолопы, – в голосе Коля мелькнуло ленивое раздражение, – повторю ещё раз. Пятьдесят лет. Срок вашей службы. Срок отработки. Срок проверки. Называйте как хотите – мне безразлично. Это плата за вторую жизнь.

Он чуть подался вперёд.

– По завершении срока вы получите право подать заявку на изменение статуса. Подчёркиваю для особо одарённых: подать заявку. Решение об изменении положения подданного принимает Империя.

Коль усмехнулся краем пасти.

– Я повторяю это не из вежливости. Я повторяю это потому, что хоть немного понимающий идиот полезнее для Империи, чем идиот, который орёт и не понимает, почему завтра автомат ему выдаст на одну пищевую таблетку меньше.

Он сделал паузу, короткую и профессиональную, как пауза инструктора перед демонстрацией, когда он уверен, что сейчас аудитория сама дорисует последствия.

– Ваш нынешний статус, – продолжил Коль, и голос его, лишённый человеческих модуляций, прозвучал сухо, – имеет вполне конкретное, я бы даже сказал, исчерпывающее определение. Гражданин с ограниченными правами. В просторечном языке, который так мил вашим ушам, вас будут именовать кратко и ёмко: «гоп».

Он сделал паузу, позволяя этому слову упасть в толпу, как каменю в болотную жижу.

– Я вижу, это слово уже начало зудеть у вас в мозгах. Не надо строить такие сложные лица. Смысл статуса понятен и без толкового словаря. У вас есть обязанности – список их длинен и скучен. У вас есть пайки – скудность их научно обоснована. У вас есть маршрут – шаг в сторону карается. У вас есть функции – крутить, тащить, копать. Чего у вас нет? У вас нет свободы. У вас нет выбора. И, что самое существенное, у вас нет права мешать учебному или производственному процессу.

Коль произнёс это настолько буднично и тоскливо, что у некоторых стоящих в первых рядах лица перекосило сильнее, чем если бы он орал благим матом или размахивал ручищами. Бюрократическое безразличие всегда страшнее открытой ненависти, потому как ненависть подразумевает интерес, а здесь мы были лишь графой в ведомости.

Я поймал себя на том, что слушаю его не как жертва, а как офицер на оперативном брифинге перед перебазированием в зону боевых действий. Я не верил ему, я внутренне не принимал эту рабскую доктрину, но мой мозг послушно фиксировал структуру. Потому что только понимание структуры спасает жизнь. Знай устав караульной службы, неукоснительно следуй ему – и, возможно, доживёшь до рассвета.

Слева от меня движение воздуха выдало чьё-то возмущение. Кто-то решительно поднял руку. Я скосил взгляд. Кряжистый и широкоплечий парень. С той тяжёлой, волевой челюстью, которой обычно обладают директора мясокомбинатов или начальники автоколонн. Ясно, как и все мы юный. Визуальный возраст от шестнадцати до двадцати. Но вот его взгляд… В нём читалась привычка человека, который всю сознательную жизнь был уверен, что мир вращается вокруг его стола, а подчинённые существуют лишь для того, чтобы внимать его мудрости. Он был из той породы, что входит в комнату и автоматически, по праву сильного голоса, становится главным.

Здесь, в чреве имперской станции, эта его старая привычка была не просто бесполезна, а смертельно опасна.

– Эй! – крикнул он, и этот бас, привыкший перекрывать шум цеха, теперь ударился о глухие стены и вернулся жалким эхом. – Ты… ты кто вообще такой, чтобы…

Коль повернул к нему свою морду – я не мог назвать это лицом, слишком много там было звериного, хищного спокойствия – медленно, с ленцой, будто не хотел тратить лишнюю калорию на поворот шеи.

– Кто я такой? – переспросил он с лёгким энтомологическим интересом, разглядывая бунтаря как жука, неожиданно подавшего голос из-под булавки. – Вопрос философский, но я отвечу в рамках вашей компетенции. Я Коль. Чонкигешит. Уполномоченный представитель обучающего контура. Формальный куратор. Если вам угодно, редактор вашей судьбы на ближайшие месяцы. Этого достаточно для продолжения диалога?

– Да пошёл ты! – мужик, наливаясь дурной багровой кровью, сделал шаг вперёд.

Толпа вокруг него среагировала инстинктивно, как стадо. Люди шарахнулись в стороны, освобождая пространство, образуя вокруг безумца пустоту. Инстинкт самосохранения всегда работал лучше и быстрее совести.

Коль не шелохнулся. Он лишь поднял ладонь. Не останавливающим жестом, не как шлагбаум. А как делает клерк, ставящий галочку в реестре убытков.

– Гражданин… – он даже не удостоил его лицо взглядом.

Его узкие зрачки скользнули на руку буяна, туда, где на запястье у каждого из нас темнела несмываемая метка. В следующее мгновение он уже произнёс номер, сухо, чётко и уверенно, как диспетчер, объявляющий посадку на рейс в преисподнюю.

– Инвентарная единица семнадцать-ноль-восемь. Завтра во время утренней раздачи ты получишь на одну пищевую таблетку меньше.

Тишина упала мгновенно, ватная, плотная.

«Бывший начальник» застыл на полушаге, будто налетел на невидимую стену. Весь его боевой запал, вся его директорская спесь начали сдуваться, как проколотый мяч.

– Ты… чего? – голос его предательски сел, дал петуха. – Ты не можешь…

Коль чуть наклонил голову набок, словно прислушивался к помехам на плохо настроенном радиоканале.

– Могу, – сказал он просто, и в этой простоте была бездна. – Рацион регулируется по дисциплинарному профилю. Это, мой юный друг, арифметика выживания. Уровень шума, уровень нарушений, уровень потенциальных угроз – всё это коэффициенты в формуле вашего питания. Ты только что, своей лужёной глоткой, набрал баллов на минус одну единицу медикаментозной поддержки. Это не наказание в юридическом смысле. Это корректировка. Техническая усушка и утруска. Понимаешь разницу? Мне всегда приятно, когда вы понимаете нюансы.

Мужик шагнул ещё раз, но теперь движение вышло не уверенным и атакующим, а каким-то пробным, жалким. Он вдруг понял, всем своим существом понял, что его здесь не боятся. Его не собираются бить дубинкой или сажать в карцер. Просто снимут с довольствия, урезая пайку.

– Да ты охренел! – выдохнул он, но уже без прежней силы, и оглянулся вокруг, судорожно ища поддержку.

Поддержка была. Она читалась в глазах сотен людей, которые, возможно, очень хотели бы его поддержать, восхититься его смелостью. Но ещё сильнее они хотели пить и есть. Они хотели выжить. И никто, ни одна живая душа не сделала шага вперёд. Солидарность умерла в тот момент, когда речь зашла о еде.

Я отметил это мгновенно и холодно, как факт лабораторного наблюдения: толпа уже начала учиться. Коль только показал метод, провёл демонстрацию на наглядном пособии, и урок был усвоен.

– Ещё одно слово, – сказал Коль, глядя сквозь мужчину, – и завтра вместо трёх бутылок воды ты получишь две. Можешь проверить на себе. Это практическое занятие по теме «Дефицит ресурсов».

Бунтарь судорожно сглотнул. Его горло дёрнулось, кадык прыгнул вверх-вниз. Это был жест человека, который впервые, по-настоящему осознал, что он зависим не от котировок акций, не от мнения совета директоров, а от чего-то примитивного, страшного и абсолютного, например от воды в пластиковой бутылке.

Он отступил. Один шаг назад, шаркающий, неуверенный. Потом второй. Затем вовсе сдулся, и словно стал меньше ростом.

Коль отвернулся от него так же спокойно, как оператор переключает вкладку на терминале, потеряв интерес к решённой задаче.

Я поймал себя на странной, неприятной реакции. Во мне не было ни грамма жалости к этому поверженному колоссу. Было другое – сухое, злое удовлетворение от подтверждения собственной гипотезы. Коль здесь не декорация, не говорящая голова и не голос по громкой связи. Он реально управляет ресурсами. Он встроен в систему доступа на аппаратном уровне. Он может решать мелочи – кому дать глоток, а кому нет, – которые на самом деле здесь решают вопрос жизни и смерти.

Три бутылки. Три таблетки.

В этой дьявольской арифметике можно убить человека без единого выстрела, просто меняя цифры в ведомости. Голод – лучший надзиратель.

Коль снова обвёл нас своим тяжёлым, немигающим взглядом, собирая внимание аудитории.

– Теперь, когда самые громкие и пассионарные получили первую прививку реальности, – произнёс он, и в голосе скользнула тень удовлетворения, – мы продолжим нашу вводную лекцию.

Кто-то тихо, жалобно всхлипнул в задних рядах. Женщина, судя по тембру, совсем молодая. Возможно, вчерашняя студентка филфака. Возможно, безобидный офисный планктон, привыкший к кофе-брейкам. Возможно, чья-то любимая дочь, которая ещё вчера мучительно решала, что заказать на ужин – суши или пиццу, а сегодня прижимает к груди бутылку воды как величайшую драгоценность мира.

– Империя Лубасири, – продолжил Коль, расхаживая перед нами, как профессор перед кафедрой, – это не благотворительный фонд и не санаторий. Это сложнейшая сеть колоний, административно-логистических узлов и военных сил, которые поддерживают эту сеть в рабочем состоянии. Ваша планета происхождения – как бы вы её там ни называли – не входит в Империю. Она была обнаружена зондами дальнего поиска. Оценена по спектральному анализу. И признана перспективной исключительно с точки зрения биологического ресурса.

Он специально, с нажимом произнёс слово «ресурс» так, чтобы оно ударило по остаткам человеческого самолюбия, как пощёчина. Чтобы мы поняли, что мы – руда. Или нефть, или – лес-кругляк.

– Вы умерли, – сказал он дальше, и это прозвучало не как трагедия, а как скучный пункт протокола вскрытия. – Давайте смотреть правде в глаза. Вы уже трупы. Империя вернула вам жизнь, вытащила из небытия. Но не из милосердия или гуманизма. Исключительно из голого экономического расчёта. У Империи есть колонии, которые надо осваивать, вгрызаясь в камень. Есть территории, где слишком дорого и нерентабельно держать полноценное, полноправное население Империи с его страховками и профсоюзами. Есть фронтир – дикий край. Есть места, где инфраструктура уже есть, а населения нет, потому что оно там кончилось. Смертность кое-где неоправданно высокая. Или климат мерзкий, непригодный для изнеженных организмов. Возможно биосфера агрессивная и норовит сожрать пришельца. А может, там ошибки стоят слишком дорого. Именно поэтому туда отправляют вас.

Он сделал театральную паузу, обвёл нас взглядом и чуть прищурился, словно целился.

– Вы спросите: почему именно мы? – произнёс он, будто слышал этот немой вопрос, висящий в спертом воздухе. – Ответ прост. Потому что вы бесплатные. Вы уже умерли в своём мире. Вы уже списаны собственной историей, оплаканы и забыты. Вам нечего терять, кроме того казённого имущества, что вам выдали здесь. Тела – казённые. Пайка – казённая. Доступ к кислороду – по лимиту. И ещё кое-чего.

Коль шагнул ближе к первому ряду, и я физически почувствовал, как толпа напряглась, сжалась. Древняя, звериная часть человеческой психики всегда реагирует на приближение крупного хищника. Даже если хищник не рычит, а говорит на чистом всеобщем языке. От него пахло опасностью.

– Вы подписали контракт, – сказал он, понизив голос до интимного шёпота. – Согласие на перезапись психоматрицы. Согласие на перенос сознания. Согласие на статус «гоп». Вы подписали его автоматически, в момент смерти или почти сразу после. У вас не было выбора, да вы бы и не смогли его сделать. Его и не будет впредь. Вы принадлежите Империи на пятьдесят лет. Пятьдесят стандартных лет. После этого срока, если вы доживёте и сохраните рассудок, Империя рассмотрит ваше дело и решит, заслужили ли вы право называться подданным без ограничений.

Снова по залу прошёл шум. На этот раз не как взрыв негодования, а как дрожь земли перед землетрясением. Люди шептались, не смея говорить вслух, передавая ужас из уст в уста. Слова «психоматрица» и «перезапись» были слишком большими, абстрактными и непонятными. Их примитивные, испуганные мозги цеплялись за простое и страшное число: пятьдесят лет. Полвека каторги.

– Мы не подписывали! – выкрикнул кто-то сзади, уже поумнее того, первого бунтовщика.

Тон был не агрессивный, не бунтарский. Тон был жалобный, плаксивый, как у клиента, который пришёл в банк спорить о мелком шрифте в договоре ипотеки.

Коль даже не повернулся в сторону кричавшего.

– Подписали, – отрезал он. – Ваша подпись – это импульс вашего мозга. Она зафиксирована в момент вашего согласия на восстановление функций. Соглашение оформлено в юридическом контуре Империи и имеет высшую силу. Ваша местечковая юридическая система здесь не применяется. Ваша память может сопротивляться, вытеснять неприятное. Ваши эмоции могут биться в припадках. Ваше тело может дрожать от страха. Но документ существует. Более того – вы существуете только потому, что существует он. Без этого контракта вы – горстка праха.

Я посмотрел на окружающих. Я видел, как белеют их костяшки пальцев. Они держались за бутылки с водой. За блистеры с таблетками. Они держались за иллюзию, что если спорить громче, если найти правильные слова, то система смягчится, что это какая-то чудовищная ошибка.

Но я знал, что нет. Машина не знает жалости. Она либо работает, перемалывая сырьё, либо ломается. Империя Лубасири, судя по тому, что я вижу вокруг – по этим стенам, по Колю, по пайкам, – ломаться не привыкла. Она строилась веками на костях таких, как мы. Главное не стать ещё одним белым улыбчивым черепом в фундаменте этой пирамиды.

Коль сменил тему резким поворотом корпуса, словно перескочил на следующий пункт невидимой инструкции, решив, что лирики достаточно.

– Теперь – обучение, – сказал он деловито. – Вы уже прошли базовый модуль. Так называемую физику.

Толпа снова зашевелилась, недоуменно переглядываясь.

– Физика, – повторил Коль с откровенной, ядовитой насмешкой. – Да, я вижу удивление на ваших лицах. Вы поражены, что кто-то решил потратить время и ресурсы, чтобы научить вас думать, прежде чем кинуть лицом в грязь? Привыкайте. Империя прагматична. Ей нужны не только мышечные волокна и кости. Ей нужны руки, которые понимают, какой конец инструмента держать, чтобы не отпилить себе голову. Ей нужны операторы, а не идиоты.

Кто-то фыркнул рядом со мной. Сдержанно, в кулак. Почти уважительно. Я отметил про себя, что юмор Коля был циничным, чёрным, но универсальным. Он говорил с нами не как надзиратель с зеками, а как мастер с бракованным, но всё же материалом, который должен прослужить срок амортизации и не сломаться раньше времени. Это был не гуманизм, а рафинированная экономия средств.

– Вы прочувствовали на своей шкуре, как работает базовый контур симуляции, – продолжил он, расхаживая перед строем. – Вы увидели, что энергия не появляется из воздуха по щучьему велению. Вы увидели, что тепло не берётся из молитвы или добрых намерений. Вы увидели, что ваши новые, оптимизированные тела подчиняются тем же жестоким законам, что и кусок железа. Вы поняли, как система измеряет вас, сканирует каждый ваш нейрон. Взвешивает ваши способности. Сверяет с эталоном. Вы видели автомат выдачи. Вы получили свой паёк.

Он остановился и обвёл тяжёлым взглядом пластиковые контейнеры, которые мы прижимали к себе, как величайшее сокровище вселенной.

– Этот рацион – не дар богов и не манна небесная. Это точный расчёт. Пай отмерен так, чтобы вы, дорогие мои мертвецы, не издохли вторично, могли передвигать ноги и, что важнее, усваивать науку. Ежели вы, по старой привычке, начнёте вести себя как биологический мусор, ваша пайка может быть уменьшена. Если проявите себя как ресурс полезный, паёк останется стабильным. А при выдающихся успехах – заметьте, я говорю о чудесах трудолюбия – вы получите бонусы.

Коль сделал паузу, мастерски, по-актерски давая словам осесть в наших черепных коробках, словно тяжелой пыли.

– Империя, – произнёс он с придыханием, как имя любимой женщины, – существо рачительное. Она не любит сорить добром. Империя обожает, когда ресурс – то бишь вы – приносит прибыль. Вы будете приносить прибыль, или вы не будете существовать вовсе. Это ваш новый смысл.

В гнетущей тишине, нарушаемой лишь сопением сотен носов, снова взметнулась рука. На сей раз это был не бунтарь, а симпатичная голубокожая девочка. Лицо её, отмеченное печатью интеллекта, было строгим и сухим, взгляд – прямым. Она держалась с достоинством и не паниковала, словно находилась на консилиуме. Быть может, врач. Или инженер. Или мать, умеющая душить собственный страх ради чада.

– Что значит «обучение»? – спросила она ровно, без истерических нот. – Нас будут… учить чему?

Коль повернул к ней свою звериную морду, и на мгновение в его интонации проступило нечто, отдаленно напоминающее человеческое одобрение. Так профессор смотрит на студента, который, в отличие от стада баранов, вдруг задал осмысленный вопрос.

– Хороший вопрос, – прокаркал он. – Отрадно видеть, что не все здесь способны лишь сотрясать воздух воплями. Слушайте же, раз вы уже провалили первую часть нашего знакомства, устроив этот цирк.

Он скосил глаз на того крепкого парня, которому урезал норму пищевых таблеток. Тот стоял, сжав челюсти до хруста, и старательно изображал из себя предмет интерьера. Получалось у него довольно скверно – страх сочился из всех пор.