Читать книгу Игра Теней - - Страница 8

Степной ветер хлестал по лицу, но Джавуд почти не чувствовал этого. Каждый толчок седла отдавался в его теле глухой болью, но физическая усталость меркла перед хаосом в душе. Он сидел, автоматически повторяя движения за спиной Рашида, мысленно возвращаясь к той роковой встрече, что перевернула всю его жизнь.

Детские грёзы, которые теперь казались такими наивными и горькими, всплывали в памяти с мучительной чёткостью:

Маленький Джавуд, худой и вечно голодный, прятался под лестницей в борделе "Улыбающаяся змея", прижимаясь к грязной, шершавой стене. Сквозь тонкие перегородки доносились пьяные крики, притворные стоны женщин, звон разбиваемой посуды и грубый смех. В эти моменты, зажмурившись и заткнув уши кулаками, он уходил в свой собственный мир. Он представлял его – Отца.

Он видел его высоким, статным, плечистым, одетым не в кричащие шелка, а в дорогие, но скромные одежды из тёмного бархата и прочной кожи. Его лицо было строгим, но добрым, с морщинками у глаз, говорящими о частой улыбке, а руки – сильными и жилистыми, руками воина или мастера. Он представлял, как однажды дверь борделя с грохотом распахнётся, отбрасывая в сторону очередного пьянчугу, и этот человек войдёт, ослепительный и величественный, как герой из старых сказаний. Крики мгновенно замолкнут, все обитатели этого ада падут ниц в немом благоговении. Незнакомец неспешной, уверенной походкой подойдёт прямо к его укрытию, не глядя по сторонам, протянет руку – не для удара, а для объятия – и скажет твёрдым, но удивительно мягким голосом, полным раскаяния и любви: "Прости, что заставил ждать, сын мой. Я искал тебя все эти годы. Я пришёл за тобой. Ты больше не будешь терпеть голод и унижения. У тебя есть дом. И семья. Ты – моя кровь".

Годы шли. Мечта не сбывалась.

Он вырастал. Насмешки становились злее, побои – жесточе, жизнь – беспросветнее. Мечта о спасителе-отце постепенно покрывалась пылью и горечью неудач, превращаясь из яркого огня в едва тлеющий уголёк на самом дне души. Он стал вором, циником, научился выживать в каменных джунглях Аль-Шахира. Но тот уголёк, та глупая, детская надежда, всё равно теплилась, обжигая его изнутри в самые тёмные ночи.

И вот – несколько дней назад. Жестокая реальность.

Его схватили стражники средь бела дня, на глазах у всех обитателей трущоб. "Визирь приказал доставить тебя", – прорычал один из них, с силой вдавливая его лицо в грязь. У Джавуда похолодело внутри, сердце замерло. Зачем Великому Визирю, первому человеку в Халимаре, понадобился уличный вор? Пытки? Публичная казнь для устрашения? Может, ему нужен козёл отпущения для какого-то громкого преступления? Мысли лихорадочно метались, рисуя самые страшные картины.

Его привели в дворец через чёрный, неприметный ход, мимо молчаливых стражников в сияющих латах. Роскошь бесконечных коридоров, сверкающих мрамором и золотом, тяжело давила на него, вызывая тошнотворный приступ клаустрофобии. Он ждал темницы, сырого каменного мешка с цепями на стенах, но вместо этого его втолкнули в просторный, поражающий своим богатством кабинет, где за массивным резным столом из чёрного дерева сидел сам Азхар аль-Саиф.

Джавуд стоял, опустив голову, не смея поднять глаз, ожидая приговора. Он видел лишь отполированные до зеркального блеска сапоги Визиря и роскошный ковёр под ногами. В горле стоял ком, а по спине бегали мурашки страха.

"Подними голову", – раздался спокойный, властный голос, не терпящий возражений.

Джавуд, повинуясь, медленно, почти мучительно, поднял взгляд. И замер, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Этот разрез тёмных, пронзительных глаз… Он видел эти глаза каждый день в своём отражении в грязных лужах трущоб, в осколках разбитых зеркал. Только сейчас это отражение смотрело на него с высоты власти и величия.

"Так вот ты какой", – произнёс Азхар после долгой, тягостной паузы, и в его ровном, стальном голосе вдруг прозвучали странные, непривычные нотки – что-то похожее на мягкость, на отголосок давно забытой нежности. "У тебя… мои глаза. В точности".

Правда ударила с ошеломляющей, сокрушительной силой, лишив дар речи и способности мыслить. Он не просто вор, стоящий на суде перед всемогущим правителем. Он – сын, наконец-то стоящий перед отцом. Тот самый отец, призраком которого он жил все эти годы.

Сотни вопросов, копившихся всю его горькую жизнь, с дикой силой рвались наружу, обжигая губы: "Кем была моя мать? Как её звали? Она была красива? Ты любил её? Хоть немного? Почему бросил меня в этом аду? Почему позволил мне расти среди грязи и порока, зная, что я твоя кровь? Почему именно сейчас, после стольких лет забвения, ты вспомнил о моём существовании? Что я для тебя значил все эти годы – позорная тайна? Ничто?"

Но язык, казалось, прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Он мог лишь молча смотреть, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы – слёзы обиды, гнева, и всё же – безумной, детской надежды.

"Твоя мать…" – Азхар нарушил молчание, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул, наполнившись подобранной с исключительным мастерством смесью сожаления, грусти и какой-то отдалённой нежности. "Она была… пленницей из Аэрондора. Прекрасной, как утренняя заря, и гордой, как неприступная скала. Глупость молодости, сын мой, но… прекрасная, ослепительная глупость. Я не мог признать тебя тогда. Политика, долг, проклятые условности…" Он сделал театральную паузу, позволяя словам проникнуть в самое сердце. "Но сейчас… сейчас всё иначе". Его голос окреп, в нём зазвучали тёплые, отеческие нотки. "Зафира, моя дочь, выходит замуж и покинет наш род. Могущественному роду аль-Саиф грозит угасание. Мне нужен наследник. Плоть от плоти моей. Ты – моя кровь. Моя единственная надежда".

Азхар медленно поднялся из-за стола и приблизился к нему. Джавуд почувствовал исходящую от него ауру безграничной власти и… чего-то ещё, что он с отчаянной жаждой принял за отцовскую любовь. "Ты – моё будущее, сын мой".

"Принц Каэлен едет на свадьбу через Степь", – продолжил Визирь, положив тяжёлую, уверенную руку на его дрожащее плечо. Этот жест, полный мнимого доверия и родственной близости, сжёг последние остатки сомнений. "Враги империи – и мои личные враги – готовят на него покушение. Его смерть развяжет войну, которая поглотит всё. Им нельзя позволить сорвать эту свадьбу и погрузить наши земли в хаос".

Он наклонился ближе, и его шёпот стал доверительным, интимным. "Ты присоединишься к группе наёмников 'Стальные Призраки'. Твоя задача – помочь им в охране, быть моими глазами и ушами. Но главное – любой ценой убедиться, что принц остаётся жив. Если нападут – защити его. Своей жизнью, если потребуется. Ты будешь моим клинком в Степи, моим щитом для будущего нашей империи."

Джавуд слушал, затаив дыхание, ощущая, как грудь распирает от гордости и ужаса. Задание звучало смертельно опасным, почти невыполнимым для простого вора с Тряпичного ряда. Но разве его посылает на верную смерть родной отец, только что признавший его?

"Я даю тебе шанс, – голос Азхара вновь стал твёрдым, как сталь, в нём зазвучали нотки вызова. – Докажи, что в твоих жилах течёт кровь воинов и правителей, кровь аль-Саифов. Вернись ко мне с принцем живым и невредимым – и я перед всем двором, перед всем Аль-Шахиром публично признаю тебя своим сыном и единственным законным наследником. У тебя будет имя. Настоящее имя. Семья. Будущее, которое ты заслуживаешь по праву рождения".

Все невысказанные, обжигающие вопросы о матери, о прошлом, о годах одиночества и забвения, Джавуд с силой отбросил в дальний угол сознания. "Сначала, – поклялся он себе с фанатичной решимостью, – сначала я докажу, что достоин. Выполню его поручение. Стану тем героем, тем сыном, кем он хочет меня видеть. А потом, когда он обнимет меня перед лицом всей империи, когда я наконец займу своё место рядом с ним… тогда я спрошу. Тогда он расскажет мне всё о матери, о том, что случилось, о том, почему… У нас будет целая жизнь, чтобы наверстать упущенное".

"Я.… я не подведу вас, отец", – прошептал он, и в его собственном голосе прозвучала несвойственная ему твёрдость, смешанная с сыновней преданностью, которую он лелеял в себе все эти долгие годы.

Азхар улыбнулся – широко, по-отечески, и этот жест, отточенный до совершенства, казался таким искренним, таким полным любви и гордости, что Джавуд на мгновение перестал дышать. "Я знаю, что не подведёшь. Возвращайся с победой… сын мой".

Воспоминание рассеялось, Джавуд снова в степи. Ветер выл, предвещая кровавую бурю, но теперь он слышал в нём не угрозу, а зов судьбы. Он ехал навстречу своей мечте, полный слепой веры в обещанное будущее, не подозревая, что стал всего лишь разменной пешкой в смертельной игре своего отца. Пешка, с надеждой смотрящая на трон, не ведая, что её ждёт на краю доски.