Читать книгу Тайный сад мисс Корнелл - - Страница 2

Дом, который ждал

Почтовая карета, скрипя колесами и будто нехотя отпуская последнюю связь с цивилизацией, оставила ее на краю старой, почти полностью заросшей колеи, что вела к невидной с дороги деревянной калитке. Извозчик, мужчина с лицом, испещренным морщинами, словно картой дальних дорог, хмуро поглядел на грозовые тучи, медленно и величественно собиравшиеся на горизонте, окрашивая небо в свинцово-лиловые тона.

«Вы точно уверены, мисс? – проскрипел он, беспокойно пощелкивая вожжами. – Место, я вам скажу, глухое. До ближайшего города – добрых полчаса ходу, а до столицы и того больше. И соседство тут… своеобразное».

Флора, уже стоя на твердой, упругой от влаги земле и сжимая в руке ручку своего нехитрого дорожного саквояжа, лишь кивнула. Ее сердце колотилось не от страха перед неизвестностью или предупреждением извозчика, а от странного, щемящего предвкушения, будто она наконец-то делает первый полный вдох после долгих лет жизни в полуудушье.

«Абсолютно уверена», – ответила она, и ее голос прозвучал удивительно твердо в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и отдаленным курлыканьем каких-то невидимых птиц.

Воздух, который она вдохнула, был густым, сладким и до головокружения чистым. Он пах надвигающимся дождем, смолистой хвоей, влажной, почти живой землей и чем-то еще – терпким ароматом увядающего папоротника и спелых лесных ягод. И что было самым главным – он не пах людьми. Не было в нем едкой пыли мощеных улиц, навязчивых чужих духов, густого дыма из тысяч печных труб и того незримого напряжения, что всегда витает в местах, переполненных жизнями.

Когда карета, покачиваясь, скрылась за поворотом, Флора наконец обратила взор на свое наследство. Дом, выглянувший из-за крон разлапистых елей и стройных берез, оказался не большим и не помпезным, но на редкость основательным, сложенным из темного, почти бурого бревна, под крутой черепичной крышей мшистого оттенка. Резные деревянные ставни, закрывавшие окна, были украшены незамысловатым, но искусным орнаментом из вьющихся стеблей и цветов. Он не производил впечатления заброшенного или забытого богами и людьми места. Нет, он выглядел спящим. Глубоко и крепко уснувшим, затаившим дыхание в ожидании того единственного слова, что должно было его разбудить.

Скрип калитки, когда Флора нажала на грубую железную щеколду, прозвучал на удивление громко в окружающей тишине – не просто звук старой древесины, а тихий, протяжный, немного недовольный стон, будто бы сам дом пробуждался ото сна, лениво потягиваясь и скрипя костями.

Ключ, который ей передал юрист, был тяжелым, прохладным и каким-то удивительно гладким на ощупь, словно его отлили не из металла, а из спрессованного времени и памяти. Он с глухим, но отчетливым щелчком вошел в замочную скважину и повернулся с такой податливой легкостью, что Флоре на мгновение показалось – он ждал именно ее руки.

Дверь отворилась бесшумно, впуская ее внутрь вместе с потоком свежего, напоенного грозой воздуха.

И запах… Боги великие, как же тут пахло! Это была не затхлость заброшенности и не горький дух плесени. Это был сложный, многослойный, словно старый добрый винный букет, аромат. Пахло старыми, добротными деревянными балками, вобравшими в себя тепло бесчисленных солнечных дней и прохладу долгих ночей. Пахло пылью, которая была не грязью, а тончайшим слоем времени, осевшим на полках и подоконниках. Пахло засохшими травами, связанными в аккуратные, пушистые пучки и развешанными под потолком вниз головами – мятой, чабрецом, зверобоем, полынью. И сквозь все это пробивался едва уловимый, сладковатый и ностальгический аромат яблочной пастилы, будто тетушка Элоди только вчера готовила ее на этой самой кухне.

Флора застыла на пороге, закрыв глаза и сделав глубокий, медленный вдох, позволяя этому букету воспоминаний, которых у нее не было, наполнить каждую клеточку ее легких. Это был запах покоя. Запах дома.

Она двинулась дальше, по скрипящим под ее легкими шагами половицам, ощущая себя незваным гостем, вернувшимся в родное гнездо. Гостиная встречала ее огромным камином, черным от старой сажи, с тяжелой деревянной колодой, служившей каминной доской. Полки, буквально ломящиеся от книг в потрепанных кожаных и тканевых переплетах, вздымались до самого потолка. На кухне массивная печь с натертыми до блеска медными ручками и глиняные горшки, кувшины, миски – все было расставлено с практичной аккуратностью. Повсюду, на каждом свободном подоконнике, на полках, даже на массивном дубовом столе в столовой, стояли глиняные и керамические горшки с растениями. Большинство из них выглядели засохшими, представляя собой лишь коллекцию хрупких, бурых стебельков и свернувшихся листьев.

Но Флора, проходя мимо, не чувствовала от них волны смерти. Нет. От них исходило ощущение бесконечного, стоического терпения. Эти растения не умерли. Они впали в глубокую, почти летаргическую спячку, инстинктивно зная и веря, что их время света, воды и заботы обязательно вернется.

Она подошла к восточному подоконнику в гостиной, где в простом глиняном горшке, покрытом причудливыми потеками соли, торчали несколько особенно жалких, иссушенных до хруста стебельков, в которых с трудом можно было угадать когда-то пышную герань. Ее пальцы, почти не дыша, коснулись шершавого края горшка.

И тогда она услышала. Не ушами, а чем-то глубже, в самой сердцевине своего существа.

…ждали… так долго ждали… именно тебя…

Этот шепот был таким тихим, таким истонченным, что его с легкостью можно было принять за наваждение, за шум крови в собственных ушах или за порождение уставшего от дороги сознания. Но Флора узнала его безошибочно. Это был не один голос, а множество, сплетенных в единый хор – низкий, дребезжащий, полный невообразимой глубины лет и спокойной, всепонимающей мудрости. Это был голос самого дома. Дома, который действительно ждал.

Губы Флоры сами собой сложились в беззвучный, дрожащий ответ. «Я пришла», – прошептала она, и в этих двух словах заключалась клятва.

Первый разговор с садом

Задняя дверь, такая же массивная и резная, как и парадная, вела прямо из кухни в сад. Вернее, в то, во что он превратился за месяцы отсутствия хозяйки.

Картина, открывшаяся ее взору, могла бы повергнуть в уныние кого угодно. Это был хаос, буйство дикой, неконтролируемой жизни. Сорняки – лопухи с листьями-лопастями, колючий репейник, упрямый пырей – поднимались местами ей почти до пояса. Жгучая крапива густыми зарослями обнимала основание старой, покрытой мхом каменной скамьи, а цепкий, настойчивый плющ уже почти полностью задушил молодую, хрупкую яблоньку, опутав ее ствол мертвой хваткой своих побегов.

Но Флора, стоя на каменной ступеньке крыльца, не видела хаоса. Она видела яростную, полную драматизма битву за выживание, за место под солнцем. Она видела историю, написанную на языке стеблей и листьев.

Она медленно сошла вниз и закрыла глаза, позволив своему внутреннему зрению, тому самому дару, что приносил ей столько боли в городе, раскрыться навстречу этому месту, подобно тому, как ночной цветок раскрывает свои лепестки навстречу луне.

И сад заговорил с ней.

Вот яростный, агрессивный, полный необузданной энергии клич лопуха, захватывающего новую территорию: «Мое! Солнце – мое! Вода – моя! Земля – моя!». А вот, едва различимый, тихий, почти угасший от отчаяния стон лавандового кустика, теряющего последние силы в тени гигантов: «Помоги… не могу… не могу больше пробиться к свету… задыхаюсь…». Где-то в глубине, у самого забора, доносилось упрямое, размеренное бормотание старого, посеревшего от пыли и времени шалфея: «Выстою… я всегда выстаивал… пережил засухи, ливни, морозы… и это переживу…».

И над всем этим великолепным, оглушительным для ее чувств хором, парила тяжелая, медленная, пронизанная грустью и благородной скорбью песнь старой яблони, что гордо стояла в самом центре сада. Она пела не о себе, а о прошлом. О тяжелых, налитых соком плодах, что когда-то гнули ее ветки. О детском смехе, раздававшемся под ее сенью. О теплых, стрекочущих цикадами летних вечерах, когда тетушка Элоди, должно быть, сидела на той самой каменной скамье с кружкой травяного чая. И о долгих, безмолвных, одиноких месяцах, когда голоса смолкли, а руки, приносящие воду и обрезку, больше не появлялись.

Флора, сама не осознавая как, прошла по едва угадывающейся, заросшей тропинке. И сорняки, эти яростные захватчики, словно расступались перед ней – не по приказу и не из страха, а из любопытства, из удивления, ощущая в ней не врага, а нечто новое, незнакомое и потому интересное.

Она опустилась на колени у подножия старой яблони, не обращая внимания на влажную землю, проступающую сквозь тонкую ткань ее платья. Она положила обе ладони на грубую, потрескавшуюся, как кожа древнего существа, кору.

И ощутила все то, о чем пела яблоня. Холод одиночества. Глубокую, въевшуюся в самую сердцевину тоску. Тишину, ставшую невыносимой.

Глаза Флоры наполнились влагой, но она не заплакала. Вместо этого она наклонилась вперед и прижалась лбом к шершавому дереву, закрыв веки.

«Я знаю, – прошептала она, и ее голос был тих, но полон такой силы и понимания, каких не было никогда прежде. – Я тоже скучала. Я скучала по чему-то настоящему, даже не зная, что это такое. Но теперь я здесь. Мы будем жить снова. Я обещаю».

Она не знала, обращается ли к яблоне, к саду, к дому или к самой себе. Но не успели ее слова растаять в воздухе, как в ответ от самых корней, скрытых в земле, вверх по древнему стволу пробежала чуть заметная, но ощутимая дрожь. Словно огромное, замерзшее, уснувшее сердце сада сделало свой первый, неуверенный, но полный надежды удар за долгие годы молчания.

Флора глубоко вздохнула и подняла глаза, окидывая взглядом свои новые, пусть и заросшие, владения. И ее взгляд случайно упал на ветхую, местами покосившуюся ограду, отделявшую ее участок от соседнего. Тот дом был полной противоположностью ее наследству – аккуратный, высокий, выкрашенный в сдержанный серый цвет, с идеально ровными ставнями и стерильно-чистыми стеклами окон. А перед ним – такой же идеально подстриженный, ровный, как бархатный ковер, и до боли безжизненный газон, на котором не росло ни единого лишнего, не предписанного планом, ростка.

И в одном из окон на втором этаже, в тот самый миг, когда она смотрела, мелькнула быстрая тень. Чье-то движение. Кто-то наблюдал. Кто-то заметил появление новой, и уж точно не тихой, соседки.

Уголки губ Флоры сами собой дрогнули, сложившись в легкую, едва заметную улыбку, в которой читалось не смущение, а живой, пробудившийся интерес. Интрига, подумала она, глядя на серый, молчаливый дом, определенно начинается.