Читать книгу Тайный сад мисс Корнелл - - Страница 4

3.1. Ритмы нового дома

Первые дни в доме тетушки Элоди стали для Флоры не чередой дел, а медленным, глубоким погружением в новое, доселе неведомое ей состояние бытия, подобным тому, как осенний лист, кружась, опускается на поверхность лесного озера и постепенно, без сопротивления, уходит в его прохладные глубины. Она не обживала дом в привычном смысле этого слова – она впускала его в себя, позволяя его древним, древесным ритмам настроить ее собственное сердцебиение, его тишине – стать музыкой ее мыслей, а его памяти, хранящейся в толще бревенчатых стен, – переплестись с нитями ее собственной, еще не обретенной истории.

Теперь утро начиналось не с бездушного звона будильника, а с того, как первый, робкий солнечный луч, пробиваясь сквозь пыльную, выцветшую от времени гардину на восточном окне, нежно касался ее века, а вместе с ним доносился до ее внутреннего слуха тихий, сонный вздох пробуждающегося сада – едва уловимый шелест расправляющих лепестки цветов, первое, сонное чириканье воробья под карнизом и глубокий, размеренный гул земли, начинающей новый день.

Она училась понимать язык дома – не через слова, а через прикосновения, звуки и почти забытое шестое чувство. Она узнала, какой половицей в прихожей можно ступить смело и уверенно, а какая, ближе к буфету, ответит ей жалобным, протяжным скрипом, словно ворчание старого, доброго старика, потревоженного в его утренней дремоте; как именно, с каким особым, почти ласковым усилием нужно приоткрыть заслонку в печи, чтобы она не дымила, не чадила, а гудела низким, довольным басом, начиная накапливать в своей кирпичной утробе живительное тепло для утреннего кофе; в каком шкафу, пахнущем лавандой и сушеными яблоками, живут чашки с толстыми, несущими в себе память о бесчисленных прикосновениях стенками, а в каком, более темном и прохладном, – льняные полотенца, до сих пор хранящие в своих волокнах терпкий аромат сушеного чабреца и свежесть давно утихшего летнего ветра.

Ее быт, некогда состоявший из механических, почти бессознательных действий и вечного, изматывающего бегства от оглушающего городского шума, превратился в череду осознанных, почти сакральных ритуалов. Помыть пол в старой горнице означало для нее не просто убрать пыль и грязь, а медленно, с любовью, провести влажной тряпкой по причудливым древесным прожилкам сосновых досок, смывая с них пыль временного забвения и возвращая дереву его внутреннее, сокровенное сияние, его душу. Переставить книги на полке в кабинете тети Элоди – не навести элементарный порядок, а прислушаться к тихому голосу каждого тома, понять, какой из них хочет стоять рядом с каким, какая история, какая судьба, заключенная в бумаге, жаждет быть прочитанной следующей, чей потертый, пахнущий временем кожаный переплет прошепчет ей на ухо на рассвете отрывок из забытой поэмы о багряных закатах над дальними холмами.

И сад… Сад был ее главным, самым откровенным и самым терпеливым собеседником. Их безмолвные, но такие насыщенные диалоги продолжались с утра до вечера. Теперь она не просто слушала его отчаянные стоны и яростные кличи, как это было в первые дни, но и начинала с тонкостью музыканта различать бесчисленные нюансы и полутона его зеленой симфонии – застенчивую, почти детскую просьбу молодого папоротника в тенистом углу о капле больше влаги после полуденного зноя; довольное, бархатное мурлыканье махровой розы у плетня, на которую наконец-то упал долгожданный, ласковый луч сквозь густую листву яблони; нетерпеливое, сухое постукивание созревших семян дикого мака в их похожих на погремушки коробочках, жаждущих вырваться на свободу и упасть в теплую, ждущую землю. Она отвечала им не только словами, шептанными под дыхание, но и своими руками – точным движением прополки, дарующим простор; живительной влагой полива, утоляющей жажду; надежной опорой подвязки, поддерживающей хрупкие стебли. И с каждым таким действием, с каждым прикосновением она чувствовала, как в саду, а вместе с ним и в ней самой, в самых потаенных уголках ее души, что-то затягивается, успокаивается, приходит в долгожданное, гармоничное равновесие, словно две струны одного инструмента настраиваются на единый, чистый и ясный звук.

3.2. Визит из деревни

Однажды, когда Флора, стоя на коленях на грядке с еще не распустившейся лавандой, вела неспешную беседу с упрямым червем, решившим обосноваться у самых корней, калитка скрипнула с такой непривычной уверенностью, что даже дом насторожился, и скрип половиц под ее ногами прозвучал как вопросительное «кто там?».

На пороге стояла женщина. Невысокая, кряжистая, словно вырезанная из старого, доброго корня. Ее лицо, испещренное морщинами, которые лучились от глаз, дышало таким безмятежным спокойствием, что Флора инстинктивно выпрямилась и улыбнулась, чувствуя, как беспокойство тает само собой.

– Здравствуй, пташка, – голос у женщины был низким, грудным, и в нем звенели медные колокольчики. – Слышала, у нас новая хозяйка в доме Элоди объявилась. Решила навестить, да гостинец принести. Я – Агата. В деревне травницей слыву, а по правде – просто старуха, которая как с землей и ее детьми разговаривать не забыла.

В ее натруженной руке болталась плетеная корзинка, откуда доносился душистый, пьянящий аромат свежеиспеченного хлеба, дикого меда и еще чего-то, от чего щекотало в носу и на душе становилось светло.

Флора, словно завороженная, распахнула дверь шире. – Прошу… Проходите, пожалуйста. Я Флора.

Агата вошла в дом не как гостья, а как давнишняя знакомая. Ее взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по полкам, по печи, по пучкам сушеных трав под потолком, и она одобрительно кивнула. – Чувствуется рука Элоди. И твоя тоже, пташка. Дом оживает. Он тебя принял. Это главное.

Они сидели на кухне за массивным столом, пили чай из горьковатых, смолистых трав, что Агата достала из своей бездонной корзинки, и ели теплый, душистый хлеб с густым, темным медом. Агата оказалась тем собеседником, о котором Флора не смела и мечтать. Она не удивлялась ее дару, а воспринимала его как нечто само собой разумеющееся.

– Элоди тоже слышала, – сказала Агата, обмакивая кусок хлеба в мед. – Не так, как ты, конечно. У нее дар был больше в руках, в умении создавать, варить, растить. А ты… ты слушатель. Это редкий дар. Тяжелый. Но без него мир глохнет.

–Я тоже училась, – сказала Флора. -Надеюсь, и я так смогу.

Именно Агата стала ее первым проводником в жизнь Лесного Ручья. Она рассказывала о местных жителях – о старом кузнеце Олдине, чей молот отбивает ритм, по которому сверяют время все окрестные петухи; о вечно суетящемся старосте Фоме, который пытается навести в деревне «столичный лоск», чем неизменно вызывает снисходительные улыбки односельчан; о молодом пастухе Абеле, который понимает язык овец лучше, чем человеческую речь.

– А сосед твой, писатель тот… Кайлан, – перевела разговор Агата, и в ее глазах мелькнула искорка доброго лукавства. – Тоже птица раненая. Слово в нем застряло, как кость в горле. Душа болит. Но вижу, ты уже начала свое лечение.

Флора покраснела, но не стала отнекиваться. Агата лишь кивнула. – Терпение, пташка. Искренность. Они лечат лучше любых зелий. Его сад… это его крепость. И ты, сама того не ведая, начала тихую осаду. Не силой, а добротой. Это верный путь.

Уходя, Агата оставила не только корзинку с гостинцами, но и чувство глубокой, прочной связи. Флора больше не была одинокой странницей. У нее появился друг. И целый мир – деревня Лесной Ручей, – который медленно, но верно начинал раскрываться перед ней.