Читать книгу Тайный сад мисс Корнелл - - Страница 3

2.1. Знакомство с Кайланом

На следующее утро Флора проснулась не от резкого звона будильника или оглушительного грохота городской жизни, а от настоящей, живой симфонии, исполняемой бесчисленным хором птиц за ее окном. Их пение было таким громким, беззастенчиво радостным и разнообразным, что поначалу показалось ей почти неприличным после долгих лет, проведенных под однообразный, утробный гул мегаполиса. Дом встретил ее не просто тишиной, а глубоким, насыщенным миром – дружелюбным скрипом старых, добротных половиц, игрой солнечных зайчиков, плясавших по медным ручкам плиты и глиняным горшкам, и теплым, древесным ароматом, что витал в воздухе.

Разжечь печь оказалось на удивление легко, будто ее руки сами помнили правильную последовательность действий: вот так приоткрыть эту заслонку, вот так аккуратно сложить щепки, вот так подуть на едва занявшееся пламя. Она сварила крепкий, душистый кофе в жестяной кофеварке, найденной в одном из шкафчиков, и с первой же чашкой, от которой поднимался согревающий душу пар, вышла в сад, полная решимости и какого-то детского, трепетного ожидания.

План на день был простым, как сама земля: начать долгие и терпеливые «переговоры» с непроходимыми зарослями крапивы, что оккупировали южную сторону участка, закрывая собой доступ к солнцу для более робких и нежных обитателей сада. Надев найденные в чулане грубые кожаные перчатки тетушки Элоди, от которых все еще веяло запахом плодородной почвы, сухого розмарина и чего-то неуловимо родного, она принялась за работу, которая не имела ничего общего с обычной прополкой.

Она не вырывала сорняки с яростным ожесточением, не пыталась подчинить их себе силой. Вместо этого она присаживалась на корточки перед особенно агрессивным экземпляром, бережно касалась его стебля через перчатку и мысленно, вкладывая в этот безмолвный диалог все свое спокойствие и намерение, предлагала сделку: «Я вижу твою силу, твою неукротимую жажду жизни. Она прекрасна. Но ты слишком жадна, ты отнимаешь свет и пространство у тех, кто слабее тебя. Дай им шанс. Переберись, пожалуйста, туда, к старому забору. Там тебя никто не побеспокоит, и ты сможешь расти вволю, исполняя свою истинную роль – роль защитницы границ, хранительницы рубежей». Иногда растение, ощутив ее искренность и отсутствие угрозы, «соглашалось» – Флора чувствовала легкую, почти эфирную податливость в его стебле, крошечный всплеск понимания, и тогда она с величайшей осторожностью выкапывала его с большим комом земли и переносила на новое, согласованное место. Некоторые же, особенно старые и упрямые лопухи, лишь глубже впивались в почву своим мысленным «нет», и тогда она с уважением оставляла их на потом, как оставляют сложного, но многообещающего собеседника для более долгой и обстоятельной беседы.

Именно в один из таких моментов напряженного молчаливого диалога, когда она, вся взъерошенная, с каплями пота на лбу и размазанной по щеке землей, в пятый раз уговаривала очередного крепко стоящего на своем гиганта, за ее спиной раздался голос. Негромкий, но настолько четкий, что он буквально разрезал утренний воздух, полный птичьих трелей и жужжания насекомых.

– Надеюсь, вы не собираетесь разводить здесь экспериментальную ферму по выращиванию репейника с применением навозных удобрений? Откровенно говоря, аромат обещает быть весьма… выразительным.

Голос был низким, бархатистым, но при этом на удивление сухим и колючим, точно осенний репейник, о который можно обжечься. Флора непроизвольно вздрогнула и, потеряв равновесие, едва не присела в гущу крапивы. Оправившись, она медленно обернулась.

Из-за разросшегося куста старой, еще не цветущей сирени на нее смотрел мужчина. Лет тридцати пяти, возможно, чуть больше. Его волосы были темными, почти смоляными, с живописными прядями, упавшими на лоб, и легкой, едва заметной проседью у висков, что придавало его лицу оттенок усталой учености. Само лицо, с резкими, но гармоничными чертами, могло бы быть весьма привлекательным, не будь оно искажено маской вежливого, отстраненного и в высшей степени стойкого скепсиса. В его длинных, тонких пальцах дымилась простая глиняная кружка, а взгляд, цвета зимнего неба – серый, пронзительный, – медленно и оценивающе скользнул по ее запыленным сапогам, простому рабочему платью, запачканному в земле и растительном соке, и по аккуратной куче выкопанных сорняков, лежавших рядом.

«Так вот ты какой, мой ворчливый сосед», – пронеслось в голове у Флоры, и почему-то это открытие не испугало ее, а, наоборот, вызвало легкий, почти веселый интерес.

– Я всего лишь пытаюсь навести порядок, – улыбнулась она, стараясь, чтобы ее голос, слегка хриплый от утреннего напряжения, звучал как можно более дружелюбно и безобидно. – Знакомлюсь с садом. Он, надо сказать, весьма… разговорчив.

– Сад, – парировал он, не меняя выражения лица и сделав небольшой глоток из своей кружки, – вещь капризная и злопамятная. Он имеет обыкновение жестоко мстить тем, кого считает непрошеными гостями. Особенно тем, кто полагает, что может ворваться сюда сломя голову и за неделю перекроить веками складывавшийся уклад под свои сиюминутные представления о прекрасном.

Его собственный сад, видневшийся за новым, аккуратным штакетником, был полной противоположностью ее буйным джунглям. Это был образец стерильной геометрии: идеально подстриженный, изумрудно-зеленый газон, напоминающий бильярдное сукно, несколько туй, постриженных в виде безупречных сфер, и ни единого случайного, самовольного цветка или травинки. Это был не сад, а крепость, возведенная против хаоса, неприступный бастион, не терпящий ни малейшего беспорядка или спонтанности.

– Я не непрошеная, – мягко, но с легкой иронией возразила Флора. – Мое присутствие здесь вполне законно. И я ничего не собираюсь перекраивать. Я… слушаю. Вот и все.

Мужчина медленно поднял одну темную, изящно очерченную бровь. Слово «слушаю», произнесенное так естественно и буднично, явно не укладывалось в его строгую, логически выверенную картину мира, где у садов есть планы, а у растений – инструкции по уходу.

– Кайлан, – отрывисто представился он, словно выдавал не имя, а некий шифр, не предполагающий дальнейшего декодирования. – Кайлан Эванс.

– Флора, – ответила она, чувствуя, как между ними протянулась невидимая нить – тонкая, как паутинка, но уже существующая. – Флора Корнелл.

– Что ж, удачного вам… слушания, – произнес он после короткой паузы, и в его голосе послышались нотки насмешливого недоумения. Затем он развернулся и ушел в свой серый, молчаливый дом, оставив ее стоять среди начатого, но далеко не законченного разговора с крапивой, со стойким ощущением, что она только что провалила небольшой, но на удивление важный экзамен на право называться соседкой.

2.2. Ночная посадка

Работа в саду продвигалась гораздо медленнее, чем она могла бы предположить, руководствуясь лишь городскими представлениями о скорости и эффективности. Ее магия, магия диалога и договора, требовала не физических усилий, а огромных, поистине титанических душевных затрат. Каждое такое безмолвное общение, каждая попытка найти общий язык с растительным сознанием отнимали у нее каплю внутренней энергии, оставляя после себя странную, двойственную усталость – приятную, как после доброго дела, но в то же время изматывающую до самых глубин психики. К вечеру она едва волочила ноги, но на душе у нее было светло и спокойно.

И сад уже начинал понемногу меняться в ответ на ее усилия. На месте бывших непролазных дебрей появились первые робкие прогалины, куда наконец-то упали золотистые лучи заходящего солнца. Высвобожденная из-под гнета лопухов мята благоухала с такой первозданной силой, что ее свежий, холодящий аромат чувствовался даже на крыльце дома, смешиваясь с запахом влажной земли.

Флора сидела на каменной ступеньке, попивая теплый чай из сушеных яблок и только что сорванной мяты, и всем существом своим чувствовала, как сад постепенно, нехотя, с оглядкой, но начинает ей доверять. Он посылал ей крошечные, едва уловимые сигналы признательности: где-то совсем рядом, на нижней ветке старой яблони, устроилась какая-то пичужка, а в гуще травы, у самых ее ног, завел свою монотонную, убаюкивающую песню кузнечик. Это была его благодарность. Тихая, но искренняя.

Ее взгляд, сам собой, снова скользнул в сторону дома Кайлана Эванса. Окно на втором этаже, то самое, где утром мелькнула тень, теперь было ярко освещено изнутри, отбрасывая на идеальный газон длинный прямоугольник теплого желтого света. «Писатель», – снова вспомнила она. И его раздражение, столь явно звучавшее в голосе, когда он говорил о невозможности творить. И тогда она почувствовала странное, почти материальное желание помочь. Не ему лично – а тому невидимому, но такому важному творческому потоку, что был заблокирован его же собственным раздражением, обидой на весь мир и, как ей почудилось, глубоко запрятанной болью.

И когда ночь окончательно вступила в свои права, а луна, круглая и яркая, поднялась высоко в небо, отбрасывая на землю причудливые, серебристо-синие тени от спящих деревьев и кустов, Флора, как ночная воровка, прокралась в ту часть своего сада, что вплотную прилегала к его безупречному участку. В руках она несла два небольших глиняных горшочка с молодой, но уже крепкой рассадой.

Она опустилась на колени в густую, прохладную траву, почувствовав, как влага тут же проступает сквозь ткань ее платья. Взяв первый горшочек, она аккуратно извлекла растение с ажурными, серебристо-зелеными листьями.

– Полынь, – прошептала она, и ее шепот сливался с шелестом ночных насекомых. – Ты – древний страж, ты – очиститель и защитник. Ты отгоняешь дурные влияния, наваждения и тех мучителей, что гнездятся в мыслях и пьют творческую энергию. Помоги ему. Создай вокруг его дома невидимый щит, отгони прочь тех незваных гостей, что сидят в его голове и шепчут ему о бессилии.

Она бережно выкопала небольшую ямку у самого забора, со своей, конечно, стороны, и посадила полынь, тщательно уплотняя землю вокруг ее упругого стебелька ладонями, передавая растению не только влагу, но и частичку своей теплой, искренней уверенности в его силе.

– А ты, котовник, – она взяла второй горшочек с нежными, лимонно-зелеными листочками, – ты – успокоитель, целитель ран души. Принеси ему покой, которого он так яростно, быть может, даже не сознавая, ищет. Подари ему ясные, безмятежные сны и такие же ясные, свободные мысли.

Она посадила котовник рядом с полынью, создав небольшую, но мощную композицию. Это не было громкое, пафосное заклинание. Это было тихое, почти молитвенное пожелание, вплетенное в самую плоть земли, переданное на попечение двум скромным, но верным хранителям. Она отдала им крошечную частичку своего собственного душевного тепла, своей веры в то, что даже самые заросшие сады когда-нибудь расцветают.

Вернувшись в дом, она почувствовала легкое, плывущее головокружение и приятную слабость во всем теле. Цена магии. Невысокая, но требующая уплаты. Однако на душе у нее было светло и невероятно спокойно, будто она только что совершила не маленькое тайное деяние, а исполнила некий важный, предначертанный ей долг.