Читать книгу Как провожают пароходы. Путешествия в поиске себя - - Страница 13

К первому августа прошло зачисление в бурсу. Всех, кого перечислили в приказе, постригли налысо, сутки протомили во Владивостоке, видимо, уточняя детали и оформляя документы. Нас всё это время развлекали строевой подготовкой, а я и Сашка Гладкий успели схлопотать первыми наряд вне очереди.

Потом нашу роту загрузили в электричку и повезли к китайской границе, в село Синиловка. Граница же тут везде. Как в том анекдоте: – У вас тут граница? – Да! – И собаки пограничные есть? – А то! – А где ж вы собак доставали? – Так нигде не доставали, просто границу сделали, где собаки живут…

В общем, уж чего-чего, а этого добра тут… И на электричке туда можно, и так, пёхом. Лучше, конечно, на танке. Просто про китайскую вспомнилось, потому, что в семьдесят четвёртом ещё не забыли Даманский, а отношения с Китаем были… ну, не было никаких отношений с Китаем.

После электрички мы шли куда-то колонной, пока не упёрлись в старый обшарпанный барак. Там нам выдали матрасовки, показали на кучу соломы и приказали делать себе матрасы. Так началась наша казарменная жизнь.

Утро перестало посылать воздушные поцелуи солнышка тебе, любимому, в те счастливые моменты, когда лежишь и нежишься в кроватке, а оно так – пятнами по одеялу, и – щекочет ласково. Щекотать перестало. А стало ставить зарубки в голове истошным криком дневального: «Рота, подъём!»

Мы, сонные, вскакивали, пихали ноги в рабочие ботинки (в простонародье, «давы»), выстраивались в колонну по три и, в синих советских трусах, бодро трусили к речке умываться. Каждое утро. Независимо от погоды. Недовольно сопя, с трудом разлепляя глаза и апатично, по верблюжьи, кивая в такт бегу лысыми башками. Потом – завтрак и – развоз на поля, с расстановкой личного состава на грядки в коленно-локтевую позицию. Пока норму не сделаешь – с поля не уйдёшь. Так и пахали до того времени, когда лужицы не стали покрываться корочкой льда. Ничего не менялось. Разве что к речке бегали уже не в трусах, а в робе. «Над всей Синиловкой безоблачное небо»…

Изредка привозили почту, с завидным постоянством наши хоккеисты нагибали канадцев, страна строила коммунизм, а мы собирали в закрома родины урожай, обливаясь потом на фоне китайских сопок. Там я впервые попробовал папиросы «Север» и махорку. Что-то в этом есть.

Нерасторопные лопухи, вот кто мы были тогда. Пацаны, которых обучали, в основном, команде «к ноге» и вдалбливали: «Инициатива на флоте наказуема!»

Маршируем колонной, «Марусю» поём, а навстречу так вальяжно офицер идёт. В чёрном кителе, на погонах – по две звёздочки, но не лейтенантские, а крупнее, и с двумя золотыми пролётами. Прикладывает руку к козырьку:

– Здравствуйте, товарищи курсанты!

Радостно, с полагающейся в армии и на флоте толикой кретинизма, орём:

– Здравия желаем, товарищ … – А кто товарищ по званию, мы, лысые, и не знаем. До этого видели только погоны нашего командира, капитан-лейтенанта Гончарова.

Неудобно получилось. Сто пятьдесят человек и – такой конфуз. Рекорд местного значения. Жаль, Гиннес о нас тогда не знал. Как и мы о нём и об этом капитане второго ранга. После этого случая все быстренько постигли и звёзды, и цвет пролётов, и звания, им соответствующие. А то ведь, при малиновых, к примеру, пролётах, уже не капитан второго ранга выходит, а вовсе подполковник.

В двадцатых числах октября нам сообщили радостную весть: картохи родине хватит, можно расслабиться, перекурить и попробовать для разнообразия поучиться чему-нибудь ещё. «Сборы были недолги», нас увезли обратно во Владик. От вокзала до училища мы шли, как колонна пленных чуреков: чумазые, в мятой робе, без гюйсов (не полагалось до посвящения в курсанты!), в разношенных давах… каждое здание выше двух этажей казалось нам небоскрёбом, а женщины… Представляете: по улицам свободно расхаживали женщины! Не товарищи офицеры, а женщины. Во фривольных таких платьицах и костюмах! И совершенно без погон. Уму непостижимо! Эти женщины тогда казались нам, как минимум, инопланетянками.

В городе было тепло, уютно и пахло пирожками. А по парадному трапу к первому корпусу мы уже поднимались, стараясь маршировать в ногу, под гордые звуки «Варяга»: нас встречали торжественно, как космонавтов.

Ужин, который контролировал сам Константин Игнатьевич Пивоваров, начальник ОРСО, построение, распределение по кубрикам, – «Отбой!» Это сейчас: хочешь – ешь, хочешь – не ешь. А тогда строго. Все, ротой. Организованно. За столами на десять человек. В зале обязательно дежурный офицер. Отказ роты питаться рассматривался, как бунт на корабле с соответствующим за ним разбором полётов. Костя был строг, беспощаден, но справедлив. Если бузили курсанты – наказание было тяжким, если провинились работники кухни – доклад шёл начальнику училища и оргвыводы делались соответственные.

Первое увольнение в город мы получили только после ноябрьского парада. А до него были и занятия, и муштра, и работа, и посвящение в курсанты – оргпериод. Работы было особенно много. Физической работы. Кого ж припрягать, как не первый курс? Тогда ещё шутка старшинская была: «А учиться Вы, товарищ курсант, будете в свободное от работы и вахты время!» Она очень точно отражала наш быт. На первом курсе мы успели всей ротой поразгружать вагоны с картошкой и прочей свеклой, снести к едрене фене рыбоперерабатывающую фабричку в районе Спортивной гавани, поучаствовать в строительстве гостиницы «Владивосток» (в ресторане этой гостиницы, годами позже, мы отмечали наш выпуск) и поупражняться в прокладке трамвайных путей. Ну, и единолично тоже, конечно, поотжимался: нарядов вне очереди никто не отменял. А так как я был хлопцем ну оооочень строптивым, то счастья работать после отбоя и вместо учёбы мне всегда хватало.

Было трудно. Иногда просто невмоготу. И не в работе дело. Я брыкался, как необъезженный конь, которого ставят под седло. Очень горячий был. Не хотел «отдавать честь», ходить строем и паровозиком, выполнять дурацкие по своей сути приказы, быстро сжирать то, что стояло на столе в обед до команды: «Рота, встать!», чистить за других гальюны… в результате за свою строптивость я расплачивался внеочередными нарядами и запретами на увольнение.

Идти, мне, в увольнение, собственно, было… скажем так, некуда, а вот оставаться в роте, когда все уходили в город, – пытка ещё та. И всё время хотелось есть: каким бы голодным я ни был, но мёрзлая картошка и макароны на комбижире в глотку не лезли, а сала, тем более, варёного, я с рождения не ел, испытывая к нему отвращение до рвотных позывов (начал клевать его лишь лет с тридцати). Потому в карманах робы вечно таскал куски хлеба, а при выплате денежного довольствия всегда покупал пирожки с китовым мясом и печенью.

Курсанту в месяц платили по 12 рублей: на шило-мыло-одеколон-тетрадки и гуталин с пастой ГОИ. Первые 12 рублей я отнёс маме. На старших курсах мы выверили эту сумму до копейки: блок болгарских сигарет (3 руб. 50 коп.), бутылка «Слынчев бряг» (8 руб.) и лимон, плюс нехитрая консерва. А тогда, на первом, очень хотелось есть. Есть и спать.

Думал, не выдержу. Очень хотелось плюнуть и уйти. Но «суслик – птица гордая». Выдержал. А там и первая плавательная практика подоспела. А уж после неё… после неё я никуда уходить уже не хотел. Мне очень понравилось в море. Да и куда уходить? А здесь уже всё родное. И кормят (как могут), и одевают (во что Родина выдала), и есть место, где поспать (если положен отдых).