Читать книгу Как провожают пароходы. Путешествия в поиске себя - - Страница 16

Перечитывал Конецкого. В который раз. Сейчас в руки попалась повесть «Начало конца комедии». Там есть место с эпизодами курсантской жизни Виктора Викторовича. Как всегда, читаешь чужие буквы, вспоминаешь свои занозы. Может, у других иначе, а у меня часто так. Наверно, отчасти поэтому читаю медленно. Вообще считаю, что стоящие вещи надо смаковать. Как достойную пищу. Это детективы можно читать запоем, перескакивая от абзаца к абзацу. В них главное финальную сцену не подсматривать, чтобы не разочароваться, всё остальное – можно.

Я вспоминал зиму 1975 года. Пронизывающие холода. Да ещё ветер. Слово «ветер» во Владивостоке нужно произносить почтительно. У нас в городе ветер автобусы на остановках раскачивает. А что творится на море – можно только догадываться. Потому как и Амурский, и Уссурийских заливы сковывает льдом. Лишь в бухте Золотого Рога боженька и ледоколы поддерживают более-менее сносный порядок. Но вода в бухте парит, как в предбаннике, если в парную дверь открыть.

Как ни строй у нас дома, как их ни выстраивай, хоть с севера на юг, хоть ни с севера, всё равно зимой улицы часто превращаются в естественные аэродинамические трубы. А как иначе? С трёх сторон – море. На нём ветер разгоняется и с хулиганским свистом летит по городу, сметая то, что плохо закреплено.

Второй курс. Сессия. И, если всё пройдёт гладко, по её окончанию я улечу в Таганрог: отец обещал выслать деньги на дорогу. Многим не понять, даже представить трудно, что такое расстояние в десять тысяч километров. А ещё тяжелее представить, что вот, тебя вырывают, нещадно обламывая корни, и переносят из мест твоего детства за эти самые десять тысяч. Навсегда. Детство скоропостижно умирает. А ты живёшь так, как сможешь. Впрочем, так как сможешь, живёшь всегда. А в этом случае живёшь вопреки. И, в общем-то, мало кому нужным телом. У отца – своя жизнь. У матери – своя. А ты – как субстрат в проруби. Ладно. Не стоит. Я не жалуюсь. Всё нормально. Грузят, пока везёшь. Упадёшь – поднимайся. Если есть желание, конечно. И, желательно, молча. Без этих вот: «мы сами не местные» и прочей вагонной лирики электричек.

К экзаменам лучше всего готовиться в библиотеке. Там тихо. И минимум соблазнов. А удобнее всего – в ротном помещении: есть скромная возможность на койке с книжкой поваляться. Иногда в руках учебник. Но чаще – художественная литература. Вы замечали, как здорово читается во время сессии? Запоем. И книжки, как на грех, все до одной интересные попадаются. А ещё в бытовке покурить можно. Долго и плодотворно. Травя бесконечные байки с такими же, как ты, балбесами. В одиночку курить невкусно. В компании – другое дело. Достанешь беломорину, продуешь, сомнёшь её зубами привычно, чиркнешь спичкой по коробку, сделаешь затяжку вперемешку с серным запахом прогоревшей спички, облегчённо выдохнешь клуб дыма… лепота. Я тогда, как и многие, «Беломор» фабрики Урицкого предпочитал. Туда кубинский табак добавляли. А ещё, с местечковой гордостью, предлагал, если были, конечно, ростовские «Беломор» и сигареты «Наша марка». В роте, кроме меня, учился ростовчанин Серёжа Дождёв. Сергей Николаевич. Всегда делился со мной, как с земляком, передачками с малой родины. Если быть точным, трудно утверждать, что Серёжа учился. Скорее, образование получал: у него за плечами уже была ростовская мореходка и опыт помощника капитана на танкерном флоте. Понятно, что Додику многие наши заботы детскими казались. А на третьем курсе он и вовсе на заочное перевёлся. Чтоб штаны об парту не протирать.

Трёп в бытовке продолжался часами. Время от времени в голову с толикой отрезвляющего холодка лезла мысль, что пора завязывать отвлекаться и начинать зубрить, да только подумать и сделать – это два разных понятия. А тут ещё кто-нибудь вдобавок гитару в бытовку принесёт… считай, пропал день. А, ерунда. Зато ещё два остались.

Завтрак, обед и ужин – святые мероприятия в бурсе. Строем. Всей ротой. Тогда считалось ЧП, если какая-нибудь рота в столовую не пошла. Теперь, кажется, никто за этим не следит.

Тогда и сейчас. Сорок лет разницы, ребята.

Во время сессии режим в бурсе был облегчённым. Нет, распорядок соблюдался. Утреннее построение, вечерняя поверка, развод наряда – это естественно. Вот только командир в ротном помещении бывал пореже, да и дежурные офицеры заходили не так часто, давали послабление: сами в прошлом курсанты. Но уж если им попадёшься… я как-то из окна роты (третий этаж, между прочим) при обходе начальника организационно-строевого отдела в сугроб сиганул, здраво рассудив, что лучше травма, чем пять нарядов вне очереди. Ничего, дуракам везёт. Жив-здоров матрос Петров.

Вспомнилось, какими глазами я смотрел в 1974 году, после пяти внеочередных нарядов, на преподавателя высшей математики Мищенко, расписывающего доску «логарихмами». Взял карандаш и под впечатлением от увиденного наваял:

Правила игры «в математику» воспринимаю возмущённо до сих пор, хотя логику понимаю.

Наряды вне очереди – штучка позаковыристей математики. Так что сиганул из окна я тогда ни капли не задумываясь.

В общем, если хочешь какого-нибудь разгильдяя во время сессии найти – смело иди к нему в роту. С большой вероятностью он там тусуется. С утра до вечера.

А вечером, когда лягут сумерки, в роту возвращались правильные хлопцы, отсидевшие день в библиотеке. И чувство голода тоже возвращалось. Растущий организм жрать требует. Очень. Хлеб – из столовой. Всё остальное надо организовать. Надеюсь, многие заваривали чай в трёхлитровых банках? Нет? Нуууу… Нормальных, магазинных кипятильников у нас не было: дорого. Расточительно. Для приготовления чая достаточно было куска провода и спиральки для открытых электропечек, порождения могучей мысли советских инженеров. Ну, вот. Делов на копейку. Кипяток поспевал буквально мгновенно. В банку с ним засыпали полпачки грузинской заварки (чай чёрный, байховый №32) и наслаждались нехитрой снедью из ближайшего магазина, притулившегося рядом с бурсой.

В тот раз за продуктами бежать выпало мне. Не знаю, какой чёрт дёрнул, но я не надел ни шинели, ни шапки. Как был в брезентушной робе, так и пошёл. Да ещё и проверять на выносливость себя вздумал: шёл медленно, словно прогуливаясь. Ветер, и тот был умнее меня: полпути пихался в спину. Мол, давай, пошевеливай копытами, замёрзнешь ведь, дурачок. Были б мозги, может, и прислушался. Но где ж их взять. Нету. Единственное, чем всегда могу поделиться хоть с толпой народа, так упрямством. И поэтому я не шёл, а еле волочил ноги. В магазине задерживаться не стал. Быстро купил, рассчитался и – опять на улицу. А там, как принято – вразвалочку. Ни дать, ни взять, матрос по набережной Анапы в июле променад устроил. Кому что доказывал – до сих пор понять не могу.

Попили чая, прогорланил на вечерней поверке «Я!», лёг спать. Ночью кошмары снились. Мне очень часто, когда заболеваю, снится какая-то белесая пузырящаяся масса. Тогда тоже она была. Утром очнулся – встать не могу: озноб, слабость и голова кружится. Завтрак провалялся. А в обед попросил Вовку Васильева, он меня в медсанчасть доволок. Как делали рентген – помню слабо. В тумане. Помню только, что меня пристраивали к аппарату, а я сознание терял, падал. Хлюпиком, в общем, на проверку оказался. Вердикт: воспаление лёгких, койка в лазарете. И последний экзамен, до которого трое суток. Или того меньше.

Этим последним экзаменом была теоретическая механика. Вот уж в чём я ни бум-бум, так это в механике. Особенно в теоретической. Лежу, в конспект пялюсь, стараясь сфокусировать взгляд. Временами в сон проваливаюсь. Учу, в общем. В усиленном режиме. Очень в Таганрог хочется. До нема спасу. Там – детство. И первая любовь. Нет, неправильно сказал. Тогда правильно звучало: единственная. Тогда… тогда наивно казалось: лечу к той, что скоро будет женой. Да и вечное счастье тоже не за горами. А это, согласитесь, весомая причина. И не только для учить. Улететь-то я всё равно бы улетел, невзирая на результат экзамена, так чесалось. И упрямый я, помните? Но кому нужны лишние заботы? Да и срок учёбы курсантом в армии не засчитывают. Э-хе-хе…

На экзамен пришёл в больничной пижаме. Не знаю, что сыграло решающую роль, скорее, жалость. Мне поставили тройку, я смылся из лазарета, выправил отпуск и умчался собирать чемодан. Если разобраться, собирать не особо было чего. Так, дорожные пустяки и сувениры, не стоящие внимания. А вот факт, что я, не долечившись, уехал, икается мне различными осложнениями всю оставшуюся жизнь. Всё же хлопец я, как говорят, с пионерским приветом. А разве я один такой, если подумать, а? Больше никто в никуда никогда по первому зову не мчался? Так или иначе, случилось то, что случилось.

Самолёты летали, да. Грех жаловаться. Только нерегулярно и не всегда. Зато высоко. Хоть и с промежуточными посадками. Мой вот в Толмачёво посадили. Так в Новосибирске аэропорт называется. А пока до Новосибирска летел, познакомился с попутчицей. Компанейская девушка. И всё при ней. И тоже в Ростов летела.

Вы муравейник видели? Аэропорт, особенно тогда и особенно зимой, почти то же самое. Что запомнилось, так это сибирские морозы. И новое ощущение: если в себя носом воздух на улице потянуть, ноздри слипаются. А у меня ещё тогда и глаза слипались: спать хотел очень. Да и слаб был. Если честно, то и стоял, подрагивая, и соображал туго.

Рита, попутчица, меня в оперу потянула. А я там от тепла разомлел и уснул. Конфуз. Вот такая вот «Пиковая дама» получилась. Уж полночь, значит, близится. И Герман задремал.

Нет, не буду об этом писать. О многом и обстоятельно хотел рассказать. Не хочу. Долго собирался, но, видать, сборы впустую. Тот кусок жизни я крепко постарался забыть. Сделал сам себе аборт. Выскреб, что смог. Тщательно, не жалея. Иногда только всё равно что-то прорывается. Как фантомные боли отнятых конечностей. Нарезкой.

Ремонт дома, где когда-то жил. Зима ведь. Самое время. Отца с его новой женой временно переселили в маневренный жилой фонд, в какую-то невзрачную халупу. Пока нашёл… В квартире пахло газом, теплом и детскими пелёнками чужого для меня и самого родного отцу ребёнка. Наверно, тогда я впервые попробовал пить «по-взрослому».

Недосмотренный «Романс о влюблённых». Я – в шинели, она – маленькая, худенькая. Как в том кино. Пробираемся на выход. Половина зрителей смотрят на экран, половина – на нас. Всё глупо, всё гротескно. Всё впустую. И никакого отклика, ни капли понимания.

Головная боль от выпитого. Сквозняки электрички в Ростов. Невнятные объявления остановок. Разбитость. Необоримое желание спать.

Раздвоение, растроение, расслоение, растворение. Какое уж тут настроение.

Каждый раз, возвращаясь в Таганрог, ищу себя. Иногда, если получается, я счастлив.

Спасибо за воспоминания, Виктор Викторович, но – нет.