Читать книгу Как провожают пароходы. Путешествия в поиске себя - - Страница 17

Интересно вспомнить свои впечатления на тот момент, когда закончил училище. Всё, позади защита диплома, сжигание чучела курсанта, банкет, на который пригласили всех-всех-всех, распитие пива из тех пяти бочек, запасливо закупленных на «послебанкетный» день…

Начальник училища на банкете – начальнику ОРСО, полковнику Пивоварову, с ехидцей, (видимо, успели донести стукачи):

– Константин Игнатьевич, а почему Вы не докладываете, что пятая рота закупила пять бочек пива и утащила их к себе на пятый этаж, в ротное помещение?

– Товарищ начальник училища! Разрешите доложить: пятая рота купила пять бочек пива и пронесла их себе в ротное помещение. Пусть теперь и у Вас голова болит! – чёткий поворот «кругом», и Костя уходит к своему столику. Костю любили, уважали и побаивались все курсанты. Полковник был строг, но справедлив. Вероятно, из всего руководства только его курсанты, перешёптываясь между собой, звали Костей и не лепили к этому имени никаких обидных прозвищ. Костя. Просто Костя. С гордостью.

На первом курсе Костя вытаскивал сачков из-под кроватей, рвал и выкидывал в окно неуставные вещи, которые он находил во время проверок в кубриках, щедро раздавал по пять нарядов на службу, отсылал на самые грязные работы. Его любимый наряд – в кочегарку. Работа там была, как в аду. Нужно было лопатами всю смену кидать уголёк в топки. Над топками на когда-то, ещё до нашей эры, белёной стене, курсанты большими буквами углём же вывели: «Спасибо тебе, дорогая страна, за наше счастливое детство!». На обед «кочегары» шли последними, увазюканными, как черти. Проходя мимо Кости, тянулись и старались показать, что «нам всё до балды», но глаза устало и испуганно бегали.

– А, вот и негры! – приветствовал нас Костя. Тогда ещё слово «негры» было совсем не обидным, так же, как и слово «голубой», выражающее только цвет и не более, а сочетания «афро-африканцы» и в помине не было.

На пятом и даже шестом курсах Костя один мог построить роту до единого человека и негромко, не повторяя дважды, раздавать приказы, проверять внешний вид:

– Товарищ курсант, сегодня же подстричься и доложить мне! Иначе я расстроюсь, объявлю Вам пять нарядов и буду дрючить Вас до Вашего душевного просветления. Как поняли? Повторить!

– Есть подстричься, а не то Вы расстроитесь…

Следующий, послебанкетный день. Ротное помещение, вдоль центрального прохода расставлены столы и бочки с пивом. Собралась почти вся рота, бражничаем, поднимаем тосты за тех, кто нас учил, кто с нами мучился и, естественно, за море. Всё, «у целом», чинно-благородно, если считать пьянку ритуалом. В канцелярии беспокойно мечется командир, посчитавший своей обязанностью приглядывать за нами, дабы чего не вышло. Он у нас не первый. До первого ротного командира он во многом не дотягивал. Был мягок, что в те годы считалось слабостью, и непоследователен. Имел кличку Шплинтус и жидкий авторитет.

Первый командир, Николай Сергеевич Гончаров, капитан третьего ранга, гуляка, пьяница и человек с феноменальной памятью и хваткой, перевёлся в Новороссийск, в то время, когда лично дорогой Леонид Ильич Брежнев распорядился там открыть высшее морское училище.

Распахивается дверь, в роту входит Костя. Старшина зычно командует: «Рота, встать, смиррнааа!» – и строевым из-за стола идёт к полковнику.

– Товарищ полковник! Пятая рота, согласно традиции, отмечает последний день пребывания в училище. Старшина роты – курсант Будрис. – Лёха вытягивается во фрунт.

Костя хмыкает:

– Здравствуйте, штурмана! – раздаётся ответный восторженный рёв приветствия. – Вольно, продолжайте. Старшина – обеспечивающий.

Разворачивается на выход. К Косте, услышав шум в коридоре, бежит командир роты с докладом. Пивоваров лениво машет рукой. Мол, ладно, расслабься. Командир настаивает:

– Товарищ полковник! Разрешите остаться до окончания мероприятия!

Костя, наклоняясь к нему, театральным шепотом, который слышен всем, произносит:

– Иди… иди отсюда. Сам. И поскорее. – и, громче, – Пока тебя не послали!

И вот всё это позади. Как и короткое сидение в резерве кадров, где ты ждёшь направления на судно. Оно определено, и ты, с чемоданом, уложенным женой, идёшь через порт на самое-самое первое твоё судно. Ты – штурман, тебя там ждут, как помощника капитана!

И вот ты идёшь по порту, в новенькой форме, с золотыми галунами на погонах, в руке чемодан, в голове – мысли о том, как тебя встретят, какой он, твой капитан, надолго ли в рейс, с опаской думаешь: что спросят, сумеешь ли? Начинаешь судорожно вспоминать всё, чему учили, вплоть до второго закона Ньютона, машешь обречённо свободной рукой и прибавляешь шаг. А за спиной – дом, в котором ты живёшь. И его видно.

Его видно и тогда, когда судно входит в Золотой Рог и, иногда, прямо при швартовке, с бака, кажется, что если внимательнее присмотреться, то в окнах ты увидишь жену, держащую на руках твоего ребёнка. И ты не оборачиваешься. Просто идёшь на судно. Теперь – дом там.

А на судне, после сумбурного приёма дел (сменщик спешит и уже навеселе) тебя спрашивают вовсе не то, чему учили, и уж подавно не второй закон Ньютона, а заставляют ну, например, печатать судовую роль. И ты, прежде никогда вживую не видевший пишущей машинки, садишься за неё и, заправив десяток листов под копирку, с остервенением бьёшь по клавишам. Это сейчас, разбалованный компьютером третий помощник может безболезненно удалить любую допущенную ошибку в тексте, а тогда приходилось с матами вытаскивать недопечатанный текст и отправлять его в урну: пограничники и портнадзор не допускают ни одной ошибки в судовой роли.

Береговая суета подходит к концу, несколько стояночных вахт за плечами, ты уже знаешь, где и как оформлять отход, и благополучно оформил его. Судно отходит от причала, покидает порт. Последний взгляд на дом с рейда (не удержался), иду в каюту. Через два часа – первая ходовая вахта. На меня с уважением смотрит пассажир, третий помощник, который ещё «новее» меня. Он следует на своё первое судно, которое ждёт его в Олюторском заливе. Он знает, что, судя по времени, скоро меня ожидает эта самая первая самостоятельная ходовая вахта. То, для чего меня учили шесть лет. И смотрит мне вслед, как смотрел бы вслед тореадору, идущему на арену.

Если бы меня спросили сейчас: «Ну, и как она прошла, эта твоя первая вахта?» Я бы не ответил. Не помню. Четыре часа прошли быстро, но в напряжении от излишней нервозности, в исполнении знакомых манипуляций, действий и решений. Без промашек тоже не обошлось. Пару раз на мостик поднимался капитан. Это естественно. Ещё помню, что после заполнения судового журнала я спустился в каюту и вскорости заснул. Напряжение от ответственности. Осознание того, что ты, именно ты, ведёшь это судно и оно слушается твоих команд, что именно ты сейчас в ответе и за него, и за экипаж, и за безопасность груза. Всё это, когда отпускает, может и сморить.