Читать книгу Летопись бесполезного. Том I: Год, когда пропала связь - - Страница 9

Лето в этом году было неправильным. Жара не радовала. Жара спасала. Спасала так же, как и бревно спасает человека, тонущего в ледяной реке – временно, болезненно, ненадёжно. Пока солнце палило, люди могли выживать. Пока можно было ходить к реке, копать глину, искать овощи. Но осенью всё рухнет окончательно. Это знали все, хоть вслух никто не говорил.

Город, который раньше жил ритмом будней – жалобами на маршрутку, музыкой из открытых окон, сварочным треском за гаражами, парой собак, гоняющих велосипедистов – теперь был похож на огромную трупную яму. Молчаливую, пахнущую пылью и гниением. Меж дворами гуляет ветер, но несёт уже не запах травы, а кислый, тяжелый дух тухлятины. Где-то в подъездах бессмысленно разлагаются тела – не убранные, но и не найденные. Мало кто рискует туда заходить.

Под утро становится тише, чем ночью. Тишина давит. Пугает. Кажется, что мир удерживается на грани сонного бреда и ужасной реальности, и если чиркнуть спичкой или пнуть неудачно подвернувшийся камень – рухнет окончательно.

И именно в этот час Илья выходит к огородам. Всегда в одно и то же время, когда первые лучи солнца только касаются крыш. Он начал соблюдать этот ритуал как молитву что оберегает от беды.

Утренняя хрупкость мироздания – его единственный шанс не нарваться на бродяг. Нервные, оборванные, худые как палки, эти люди,могут быть такого же возраста, как он сам, а возможно и старше, теперь и не разберешь возраст, охотились за едой как животные. Некоторые действовали в стаях, так вроде как легче. Но чтобы сбиться в стаю, нужно хоть какое-то доверие. У Ильи не было стаи. Только мать.

Сегодняшний путь к огородам тоже начинался со страха. Не яркого, нет – устоявшегося, как запах сырости в старой кладовке. Страх, который стал привычным спутником. На перекрёстках приходится задерживаться, слушать, нет ли шагов. На пустой дороге останавливаться, прислушиваясь, вдруг выскочит кто—то из—за припаркованных ржавых машин.

Три месяца назад здесь было шумно. Люди звали детей. Гоняли собаки, споря из-за мусора. Теперь даже псы стараются ссориться тихо. Голос привлекает внимание. А человек – очень опасный хищник.

Огородный сектор, бывшая частная застройка, стал чем-то вроде поля боя. Заборы повалены, теплицы разбиты. На огородах валяются следы прежней жизни: детские ведёрки, расколотые пластиковые горшки, клумбы, заросшие по плече взрослому человеку. Окна домов заколочены. Некоторые так и стоят открытые, будто хозяева просто вышли по делам.

Илья копал быстро и молча. Земля сухая сверху и влажная снизу, комки твёрдые, тяжелые. Он копал руками – металл слишком громко стучит – и сгребал клубни в мешок. Не растягивал, не выравнивал землю – сейчас аккуратность никому не нужна. Еда – единственная правда.

Мешок сегодня вышел тяжёлым. В район двадцати килограммов. Может чуть больше. Плечо от этого гудело, руки немели, но внутри разрасталось редкое чувство уверенности: ближайшую неделю есть чем жить.

На обратном пути город показывал свою настоящую сущность. Илья крался, стараясь не попадаться на глаза встречным.

У дома, где когда-то была семейная пекарня, сидели трое мужчин. Обезвоженные, худые, но с глазами хищников. Перед ними стояла кастрюля с мутным бульоном. Один перемешивал бурду палкой, как шаман в котле. Запах тухлой рыбы и прокисшего мяса пробивался на несколько метров. Они ели всё подряд – голубей, крыс, падаль. Если повезёт – найдут чей-то несгнивший труп и вырежут кусок. Эти люди давно забыли что такое перебирать едой.

Женщина у стены бывшего салона красоты не выглядела жертвой. Она стояла уверенно, расслабленно, как будто ждала маршрутку. Молча, без просьб. Подошёл парень лет двадцати, сунул в её руку банку тушёнки. Она кивнула, ушла в переулок. Вернулась через десяток минут. Ни улыбки, ни слёз. Ничего. Просто обмен. Как в магазине.

Таких здесь десятки. Кто-то торгует собственным телом, кто-то детьми. Женщины не плачут. Плакать здесь не принято.

Дальше – старый дом культуры. Перед ним ветхая палатка. Там барон продаёт воду. Четыре пластиковые бутылки – целый день работы на них. Некоторые работают, лишь бы не быть угнанными. Тех, кто не приносит выгоды, забирают. Забирают всегда по—разному: кого-то в рабство, кого-то на развлечение, иных просто на мясо. Да, мясо. Люди в городе шепчутся, что кости, найденные за гаражами, были не собачьими.

Илья старался смотреть по сторонам без вызова, держать голову ровно и безпристрастно. Глаза не нужны, чтобы чувствовать, что вокруг творится. Запахи сами говорят: запах гари от сожжённого дома, запах тухлой еды, запах крови чуть дальше.

С каждым шагом мешок тяжелел. Казалось, что в нём не картошка, а камни.

Дом был недалеко – старая пятиэтажка, серый фасад, выцветшая краска. Но за последние месяцы он превратился в последний островок защиты, какой вообще возможен в этом зловонии разлагающихся людских душ.

Технический этаж дома – паутина труб, вентиляторов, кабелей. Теперь всё разворовано. Кое-где бетонная стяжка так и не была сделана, и под ногами глина. Живая, плотная, влажная. Там Илья копал ледник.

Шурф уже уходил вниз метра на четыре. Стены глинистые, прохладные. Внизу сложены куски льда, когда—то вытащенные из рефрижераторов. Тот лёд едва не сжёг руки, когда он нес его из грузовиков. Тогда ещё некоторым казалось, что холодильники рано или поздно починят. Теперь никто не верит в свет.

Ледник был их главным богатством. Там хранились две банки тушёнки, мешки крупы, контейнер с солью, несколько десятков литров воды в бутлях, подальше ото льда, и десятки килограмм картофеля. Там же прятали всё, что не хотели показывать никому – даже соседям. Люди теперь могут ограбить за любую мелочь.

На другой стороне подвала глина была плотнее, без камней. Илья часто представлял, как прокапывает канал вниз до конца, к водоносному слою. Скрытый колодец – настоящая мечта. Если получится, они больше не играют в рулетку во время похода к реке.

Мать последние недели стала тише. Сломанной, но мудрой. Иногда смотрела на сына с уважением. Иногда извинялась за то, что не пустила уехать. Извинения были тихими, чаще просто взглядом, но настоящими. Она не упрекала, не спорила. Просто жила рядом. И это было важно.

Сегодня, возвращаясь домой, Илья думал, что вечером нужно бы продолжить копать. Хоть сантиметр, хоть два – но вперёд. Когда есть цель, легче не сойти с ума.

Поворот к дому стал ударом.

Перед подъездом – люди.

Пять фигур. Барон в кожаном жилете. Холуи с огнестрельным и холодным оружием.И мать.

На коленях. В пыли. С руками, обхватившими ноги барона.

Она не плакала. Плакать здесь не принято. Просто шептала что—то, умоляла. Глаза большие, как у зверя, загнанного в ловушку.

Рядом валялся вскрытый дверной замок – её последний барьер. Она закрывала дом. Она пыталась. Но эти люди пришли со своим правом власти. Их власть здесь абсолютна.

Барон сказал что-то коротко, лениво. Холуй слева поднял топор.

Топор тот самый – пожарный. Оставленный ей для безопасности. Красный, со следами ржавчины, с перемотанной изолентой рукоятью. Топор, которым Илья копал ледник, рубил старые доски, защищал мать.

Теперь он был оружием против неё.

Мешок с картошкой отяжелел до невозможности. Руки разжались сами. Мешок глухо ударил землю.

Удар топора был коротким. Почти будничным.

Мать осела. Тело перестало быть человеком и стало просто массой. Возможно, кто—то даже продлит свои дни за счёт этой массы.

В этот момент внутри Ильи не взорвалась ярость. Не рухнул мир. Не произошло отчаяния.

Произошло странное. Тёмное. Пугающее.

Паника.

Сожаление.

И облегчение.

Три месяца он жил ради них двоих. Три месяца возвращался пораньше. Три месяца скрывал страх. Три месяца боялся её потерять.

Теперь бояться нужно только за себя.

Мешок остался лежать у подъезда. Картофелины покатились, подпрыгивая, как детские игрушки.

Ноги развернулись сами.

Внутри вспыхнуло одно слово: бежать.

Бежать от этого места, от этих людей, от этой смерти.

Бежать, чтобы не умереть следом.

Он сорвался. Асфальт под ногами превратился в огонь. Воздух резал горло. Глаза жгло пылью. Мир сузился до одной мысли:

«Только бы не остановиться».

Дворы, гаражи, полянки, разбитые машины – всё сливалось в одно пятно. Он нёсся туда, где когда—то стоял блокпост. Где в последний раз видел живых людей, не ставших зверьми.

Город будто кричал ему в спину. Но впервые за три месяца этот крик не держал его, а толкал вперёд.