Читать книгу Не входить. Идёт сеанс - - Страница 2

Меня всегда хвалили за умение продавать. Говорили: «У тебя талант, лёгкая речь, клиенты тебе верят». Я улыбалась в ответ, а внутри что-то мелко и назойливо дребезжало, словно разбитое стеклышко в кармане. Я носила его с собой каждый день – на каждую встречу, на каждый звонок.

Я ненавидела продавать. Ненавидела этот сладковатый привкус навязчивости на языке, необходимость втиснуться в доверие незнакомого человека за считанные минуты, чтобы потом аккуратно, но настойчиво подвести его к чужому для него, но жизненно важному для меня «да». Но я продолжала. Годами. Потому что у меня не было диплома, а в голове сидел железобетонный упрёк: «Куда ещё ты годишься? Только говорить и умеешь». Так я сама выстроила себе клетку и каждое утро добровольно в неё возвращалась.

Работа с живыми людьми была хоть каким-то отвлечением. Я могла сосредоточиться на жестах, на выражении лиц, на интерьере офиса – на чём угодно, лишь бы отодвинуть внутренний шторм. Мои руки иногда предательски дрожали, когда я протягивала контракт, но я научилась класть их на стол или сцеплять пальцы в замок. Внешне всё выглядело спокойно.

Колл-центры были другим, чистым видом ада. Безликие кабинки, наушники, вдавливающие в череп фоновый гул сотни голосов, и монитор, безжалостно отсчитывающий время каждого звонка. Я продавала банковские продукты. Каждый третий разговор заканчивался матом – грубым, злым, липким, просачивающимся сквозь динамики прямо в голову. Я не умею ругаться. Для меня крик – это физическая боль. А здесь эта боль была конвейерной, беспрерывной, нормализованной.

«Не принимай близко к сердцу», – говорили супервайзеры. Но у меня не было другого сердца.

Срыв пришёл не как взрыв, а как тихое отключение. Один день, один особенно ядовитый звонок, очередная порция беспричинного оскорбления – и что-то щёлкнуло. Словно внутренний предохранитель, который все эти годы тлел, наконец перегорел. Я не закричала. Я просто перестала дышать. Комната поплыла, звуки ушли в вату, а я, цепляясь за край стола, медленно сползала на пол, в липкую темноту, накатывающую с неожиданным облегчением. Потеря сознания стала побегом.

После этого я ещё пыталась. Увольнялась, отдыхала неделю-другую, и страх – не перед работой, а перед нищетой – гнал меня обратно в объявления. «Вам просто не повезло с коллективом», – убеждала я себя. Но проблема была не в них. Она была во мне. В паническом ужасе, который вызывала сама необходимость быть среди людей.

Последнее собеседование стало издёвкой судьбы. Меня взяли сразу. Зарплата – в полтора раза выше, чем я когда-либо получала. Руководитель пожал мне руку, его глаза сияли: «Мы в вас очень верим».

А у меня в голове стучала только одна мысль: как я доеду до этого офиса в автобусе, где все дышат друг на друга?

Стажировка должна была начаться в понедельник. В воскресенье вечером я ходила из угла в угол по своей квартире. Выход за порог казался подвигом, на который у меня не было сил. Страх сжал горло холодным обручем. Я не смогла. Даже не попыталась.

И тогда пришла злость. Глухая, тяжёлая, направленная внутрь.

«Ты не можешь выйти из дома? Ты снова всё испортишь из-за этой своей… слабости?»

Это была злость, выковавшаяся на дне отчаяния. Не горячая – твёрдая. Именно с ней я впервые в жизни пошла туда, куда боялась даже мысленно заглянуть. Не к психологу. Не к неврологу.

Я пошла в психиатрическую больницу.

Потому что сломалась окончательно.

И это было единственное решение, на которое у меня тогда хватило сил.