Читать книгу Не входить. Идёт сеанс - - Страница 7

Боль стала моим единственным измерением реальности. Болел живот – сжатый, скрученный в тугой узел от голода и стресса. Болела голова. Горло пересохло от рыданий и стало шершавым, как наждак.

– Я хочу пить, – прошептала я в сторону коридора, где стояла медсестра. – Где тут можно взять воды?

Ответ поверг меня в ступор.

– Воду пьют из-под крана.

Они… серьёзно?

Я машинально вспомнила, как мы с мамой притащили пятилитровую бутылку – я много пью. Её, конечно, отобрали при «досмотре». Не потому, что это было опасно. А потому, что это было запрещено. Маленькая часть внешнего, нормального мира, здесь находилась под запретом.

Позже я узнаю величайшую иронию: чай здесь тоже заваривали из-под крана. Некипячёного. В мире, где уже давно по понятным причинам никто не пьёт сырую воду, здесь это считалось нормой. Абсурд был не исключением – он был правилом.

Им, видимо, даже не приходило в голову поставить кулер. Вместо этого родилась гениальная в своей бюрократической безумности альтернатива:

– Можете попросить родных принести вам личную бутылку. В неё будете наливать.

Я слушала и чувствовала, как трещина между мной и реальностью расширяется. Они предлагали решить проблему грязной воды… принесением своей тары. Как будто сама вода была в порядке. Типичный жест системы: проблема не устраняется – создаётся новое, дурацкое правило для её обхода.

Именно тогда я начала понимать. Безумие здесь рождалось не только пациентами. Оно было вшито в саму ткань этого места – в его правила. Они не были предназначены для комфорта или лечения. Они существовали для контроля. Дешёвого, примитивного, тотального.

Меня привели в смотровую палату. Чтобы было понятно: это не палата – это загон. Шестнадцать коек, на которых лежали самые тяжёлые, неконтактные, потерянные случаи. За ними требовалось постоянное наблюдение. Поэтому выход в коридор был запрещён. У двери, как цепной пёс, сидела санитарка с каменным лицом. Она не выпускала никого.

Туалет был внутри. Им служил горшок, поставленный на ножки табуретки. Посреди палаты. Под прицелом камеры на потолке.

Мою койку определили так, что её изголовье вплотную примыкало к этому «санузлу». Я была не просто в палате – я была прикована к самому унизительному её месту. Я сидела на кровати и видела всё. Как они, шатаясь, подходили к табуретке. Сморщенные, голые, беспомощные тела. Запах стоял в воздухе тяжёлым, кислым одеялом. Мозг отказывался это принимать. Я была готова сойти с ума прямо здесь и сейчас – не метафорически. Физически. Череп трещал.

Учитывая, что мне невыносимо находиться среди людей и этого не учёл никто, я чувствовала себя так, будто с меня содрали кожу. Каждый взгляд, каждый звук, каждый запах били прямо по оголённому нерву. Это было не страшно. Это было физиологически невыносимо.

Я не нашла иного выхода, кроме как свернуться калачиком и натянуть одеяло на голову. Тонкая больничная ткань стала моим коконом – последней иллюзией приватности. Я пряталась и старалась дышать. Маленькими, частыми глотками воздуха, пропитанного запахом мочи и отчаяния.

Но живот ныл, требуя своего. Боль становилась острой, режущей.

– Можно в туалет? – выдавила я из-под одеяла.

– Идите на горшок. Здесь нельзя выходить, – безразлично ответила санитарка.

Я откинула одеяло. Взгляд мой, должно быть, был диким.

– Я лучше схожу на кровать, – прошипела я незнакомым себе голосом, – чем сделаю что-то настолько унизительное.

– Все так делают.

– Я – не все.

Моё спокойное, отчётливое безумие, видимо, показалось ей опаснее истерики. Она что-то буркнула и открыла дверь. Чудом в крошечной уборной на этаже никого не оказалось. Я смогла облегчиться, прислонившись лбом к холодной кафельной стене и рыдая от стыда и облегчения.

Вернувшись, я столкнулась с новой истиной этого места: здесь с тобой не разговаривают. Тебе не объясняют правил. Время ужина, распорядок дня, что можно, а что нельзя – эта информация не предоставлялась. Её нужно было добывать. Выспрашивать. Наблюдать. Ошибаться. Получать окрики.

Я вернулась на свою койку у горшка. Села. Оделась. И поняла: я больше не человек с психическим расстройством. Я – единица в системе абсурда.

И моя первая задача здесь – не выздороветь.

А расшифровать этот алгоритм безумия, чтобы просто дожить до утра.