Читать книгу Королева Лазурного берега - - Страница 4

Мужчина провёл рукой по влажным от майского пекла каштановым кудрям. Майка липла к торсу, и он чувствовал, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику. Он приехал сюда, на край земли, ради глотка воздуха. И ради неё. И вот она появилась.

Словно белоснежная яхта, она шла по пляжу, и каждый её шаг был медленным, уверенным кадансом – чередой погружения изящных ступней в песок. Её длинное, гибкое тело было облачено в лаконичные треугольники чёрного бикини, практически ничего не скрывающие, и небрежно накинутым на плечи парео цвета шампанского. Большие очки скрывали её глаза, но не могли скрыть линию скул, которую хотелось исследовать губами. Она несла с собой прохладу искусства, но он-то знал, какая лава бурлит под этой мраморной поверхностью.

«Боже, она прекрасна», – прошептало в нём что-то древнее, животное. Её кожа, бледная, почти фарфоровая, была вызовом всему этому загорелому великолепию. В своей сдержанности она была бесконечно соблазнительнее.

– Жан-Мишель, – её голос, низкий и немного хриплый, был похож на прикосновение бархата к обнажённой коже.

– Ты сияешь, как маяк, Шарлотта, – выдохнул он, и его голубые глаза, эти «обманчиво невинные» озера, наполнились теплом.

Она сняла очки, и её взгляд, прямой и оценивающий, пронзил его, заставив кровь прилить к коже. Устроившись на соседнем шезлонге она томно вытянула ноги подставляя их майскому солнцу. Подошедший служка, ловко управляясь с подносом, принес им чистую пепельницу и свежие полотенца.

У неё было двадцать минут. Двадцать минут между утренним просмотром и обязательным ланчем с продюсером из «Columbia». Двадцать минут, чтобы вырваться из душного зала, где каждый взгляд – ложь, каждое молчание – расчёт.

Она сбежала из Канн в Сен-Тропе. Не как звезда. Не как член жюри. Просто как женщина, которой нужно увидеть море не через отражение в чьих-то очках.

Рядом смеялась девушка, и её обнажённая, упругая грудь с тёмными, налитыми солнцем сосками вызывала не желание, а странное отчуждение. Всё здесь было выставленной напоказ плотью. Шарлотта улыбнулась и потянулась за сигаретой, и Жан-Мишель поспешил прикурить ей. Пламя дрогнуло на ветру, привлекая внимание к её тонким пальцам и изящным линиям запястья. Он почувствовал исходящий от неё жар, смешанный с ароматом табака и её духов.

– Я уже третий день не сплю, – сказала она, откидываясь на шезлонг. – Эти утренние просмотры… Семь утра, полутемный зал, и ты должен сидеть как монах, не выдавая ни жестом, ни взглядом, что думаешь о картине. А впереди еще двадцать сложных работ. Голова идет кругом.

– А что показывали сегодня? – участливо спросил Жан-Мишель, устраиваясь рядом.

– Не спрашивай. Если я открою рот – меня вышвырнут из жюри до обеда. Теннесси вчера чуть не устроил драму, когда услышал, как Марио Чекки Гори шептался с Лопесом Санчо после итальянской ленты. Говорят, Марио даже хлопнул его по плечу – а это в наших кругах почти сговор.

Она усмехнулась, затягиваясь сигаретой.

– А сговором тут действительно пахнет. Я чувствую. – она выпустила колечко дыма медленно растворяющееся в лазурной вышине. – Американцы привезли неоднозначный фильм с сильной историей и в «Мажестике» уже спорят: будет скандал или «Пальмовая ветвь».

– Почему? – вскинул бровь Жан-Мишель, влюбленно вглядываясь в напряженное лицо Шарлотты.

– Потому что, несмотря на все эти строгости и правила, мне кажется, исход предрешен. – Она хитро взглянула на него поверх темных стекол.

Тот искренне удивился.

– Ты считаешь, всё куплено?

Шарлотта рассмеялась грудным смехом.

– О нет, мой милый. Не всё так просто. Не всё покупается деньгами. Кое-что покупается умом, тактом и хитростью, и американцы в этот раз работают грамотно.

– Ты про насилие в фильме? Но поговаривают, председатель жюри не терпит насилия на экране. Вряд ли он это оценит.

Шарлотта выпустила дым тонкой струйкой вверх.

– Поэтому дело не в насилии, Жан-Мишель. Насилие – это красная тряпка с помощью которой они привлекают внимание к своему фильму. Им нужна шумиха и они ее уже создают не потратив на это и цента. Это же реклама.

– Ох уж эта реклама, – покачал головой Жан-Мишель. – Когда всё изменилось? Когда искусство стало требовать рекламы?

– Когда? – Шарлотта взглянула на него поверх очков прищурившись от солнца. – Тогда когда ты решил зарабатывать на нем деньги. Искусство это прежде всего товар.

– Посмотри на них, – она кивнула в сторону яхт безмятежно покачивающиеся на рейде, – Сытые безмятежные и скучающие. Думаешь, они приплыли сюда ради искусства? Они приехали сюда за товаром. Им нужны развлечения. И они готовы платить за то, что заставит их удивится. А кино это в первую очередь аттракцион.

Жан-Мишель лениво просеял песок сквозь пальцы.

– Ты сегодня резка, Шарлотта. На тебя так подействовал утренний сеанс?

– На меня подействовало то, что всё превращается в рынок. Раньше мы снимали кино, чтобы нас ненавидели или любили. Теперь – чтобы нас «купили». Дельцы в смокингах выжимают из кадра всё, ради цифр в чековой книжке.

Жан-Мишель наигранно вскинул брови:

– Ого! Наша дива в «Шанель» заговорила как левая радикалка? И что нужно опять подкладывать бомбу под дворец фестивалей?

– Второй раз? Ах брось! Это уже не интересно. – Шарлотта махнула рукой. – В этом сезоне все ждут более интеллектуального скандала. В Мажестик завезли попкорн и все с нетерпением ждут выступления американцев. А это уже чего то стоит. Они заявили о себе не потратив и цента.

Она снова потянулась за пачкой «Мальборо».

– И что теперь? – Жан-Мишель поморщился. – Нам тоже нужно снимать мясо и кровь, чтобы нас заметили?

– Не обязательно, Жан-Мишель. Американцы сняли скучную историю о парне, который сходит с ума от тишины в огромном городе. И приправили ее парой литров крови. Теперь эту историю будут смотреть.

– Тарковскому в «Солярисе» кровь была не нужна, – упрямо заметил Жан-Мишель. – Он заставлял нас смотреть в пустоту без единого выстрела.

– Именно, нас – интеллектуалов! Абсолютному большинству Тарковский с его пустотой не понятен, – Шарлотта выпустила дым вверх, глядя, как он растворяется в синеве. – А американцы снимают для массы и кассы. Но, черт возьми, их фильмы от этого не становятся менее настоящими. Куда честнее, чем половина того, что мы обсуждаем в жюри.

Шарлотта сделала еще затяжку.

– Даже Теннесси с его праведным гневом понимает: если американцы уедут без награды, все скажут, что Канны окончательно превратились в дом престарелых. А он слишком самолюбив, чтобы позволить себе выглядеть старомодным.

– Значит, старик наступит на горло собственной песне?

– Посмотрим, – она медленно выпустила дым. – Но интрига того стоит. Ради этого мы здесь и собрались.

Она затушила окурок, на мгновение задержав пальцы на пепельнице, и вдруг переменилась в лице. Маска члена жюри сползла, оставив просто усталую молодую женщину.

– Ладно, хватит о работе. Ты-то как?

Жан-Мишель наклонился к ней дотронувшись до ее руки.

– Вспоминаю, как я вообще рискнул к тебе подойти. Ты на экране такая ледяная, будто тебя только что высекли из куска мрамора. Если бы не твой муж и та нелепая вечеринка…

– Брайан сам виноват, – Шарлотта усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. – Он так усердно нас знакомил, что я подумала: «Черт возьми, какой симпатичный мальчик с глазами как озера».

Она протянула руку и коротко, почти по-хозяйски сжала его запястье. Он вспомнил номер в «Рафаэль» где лунный свет падал на паркет, и её рот, исследовавший его тело с какой-то почти научной, пугающей дотошностью.

– Помнишь, я включал тебе свои записи, – сказал он, глядя на её тонкие пальцы. – Ты назвала это «дыханием спящего гиганта».

– Помню. У тебя талант создавать из звуков миры. Это просто потрясающе. А я… я просто кривляюсь в чужих…

Жан-Мишель поспешно накрыл её ладонь своей.

– Ты не кривляешся, Шарлотта. В «Ночном портье» ты вывернула себя наизнанку. Это была… Очень сильная работа.

Она посмотрела на их руки, потом подняла на него взгляд. В нём была усталость человека, который слишком долго смотрел в темноту.

– Иногда, когда выворачиваешь себя наизнанку, потом сложно застегнуть пуговицы обратно.

– Я помогу тебе их застегнуть, – негромко сказал он. – Или расстегнуть. Смотря что тебе будет нужно.

Она придвинулась ближе. Запах её тела смешался с солью и горячим воздухом. Солнце замерло в ложбинке её ключицы, и Жан-Мишель вдруг понял, что готов просидеть так вечность, лишь бы это ленивое, пропитанное табаком и морем мгновение никогда не кончалось.

– Что мы делаем, Жан-Мишель? – её голос был тихим, почти неразличимым за шумом прибоя. – У меня муж в Лондоне. У тебя – жена и ребенок в Париже. Мы как два школьника, которые сбежали с уроков.

– Мы ничего не делаем, Шарлотта. Мы просто есть, – он крепче сжал её ладонь. – Прямо здесь. В этой точке, где песок еще горячий, а завтрашний день кажется чьей-то чужой выдумкой. Давай просто побудем здесь. Без планов и клятв. Будем смеяться, когда ничего не получается. Помнишь, как ты хохотала, когда мой синтезатор выдал тот нелепый звук посреди записи?

Лицо её смягчилось, и она рассмеялась – тем самым низким, грудным смехом, от которого у него по коже пробежали мурашки.

– Да, это было ужасно. Он мычал, как раненое животное из дешевого научно-фантастического кино.

– Вот видишь, – он притянул её руку к своей груди, под тонкую ткань рубашки, чтобы она почувствовала неровный, тяжелый ритм его сердца. – Это и есть правда. Остальное – декорации.

Она замолчала. В этом молчании не было торжественности, только усталость от вечной лжи и внезапное, острое согласие кожи.

– Хорошо, – просто сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Попробуем.

Он наклонился. Их губы встретились в долгом, медленном поцелуе, в котором смешались соль Средиземного моря, горький привкус табака и ток возбуждения на кончиках их переплетенных пальцев.

Внезапно их идиллию нарушил бойкий детский голосок:

– Мадам, Месье, купите ракушку! Она приносит удачу в любви!

Перед ними, словно юная русалка, стояла девочка. Её смуглая кожа, чёрные, как ночь, глаза и дерзкая улыбка были частью этого дикого, языческого пейзажа. В протянутой руке она держала большую шипастую раковину, чей внутренний перламутр отливал розовым и золотым. Рядом, словно верный паж, застыл белокурый мальчик лет семи. Он не смотрел на взрослых – его взгляд был прикован к девочке с обожанием и трепетом. Его худые, бледные плечи, казалось, съёжились от солнца, словно луна при дневном свете. Выцветшие белые шорты болтались на нём, как на вешалке. В его позе читалась полная самоустранённость – он был лишь тенью, молчаливым хранителем их общего «бизнеса».

Жан-Мишель, недовольный вторжением, взглянул на Шарлотту. Та наблюдала за сценой с мягкой, снисходительной улыбкой, в которой читались и материнское тепло, и лёгкая ирония по поводу всего этого пляжного карнавала.

– И почем нынче удача? – спросила она, протягивая к раковине изящную руку с длинными пальцами. Её жест был полон природной грации, даже в разговоре с уличной торговкой.

– Всего десять франков, мадам! – бойко парировала девочка. Её взгляд скользнул по их сцеплённым телам без тени смущения. Она готовилась к торгу, поджав губы и с вызовом глядя на взрослых.

Жан-Мишель, увидев интерес Шарлотты, потянулся к джинсам и вытащил смятые купюры.

– Десять франков за удачу? Это дорого, мадемуазель, – сказал он с улыбкой. – А вдруг она не сработает?

– О, сработает! – уверенно заявила юная торговка, и её глаза блеснули. – Это же ракушка из самого синего моря. Оно шепчет ей все секреты. А тому, кто приложит её к уху, она расскажет все его тайны. Особенно о любви!

Она произнесла это с таким знающим видом, что Шарлотта не выдержала и рассмеялась – её низкий, грудной смех заставил девочку на мгновение смутиться.

– Ну, раз о любви… – Жан-Мишель с деланной серьёзностью протянул десять франков.

Девочка, не глядя, сунула купюры мальчику. Тот с серьёзностью министра финансов бережно спрятал их в карман своих шорт. Его пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись её ладони – быстрый, тайный обмен, полный безмолвного согласия. Сделка завершена.

Они развернулись и умчались по песку – два силуэта на фоне ослепительного дня: она – стремительная и громкая, он – её безмолвное эхо.

Жан-Мишель повернулся к Шарлотте, держа в руках ракушку.

– Ну вот, – сказал он. – Наша удача.

Она взяла её осторожно, рассматривая причудливые изгибы природы. Поверхность раковины была шершавой и прохладной снаружи, а внутри она напоминала ухо мифического существа. Она приложила её к своему уху и прислушалась.

– Как в детстве, – прошептала она, и её глаза потеплели. – Море шумит.

Минуту Шарлотта вслушивались закрыв глаза, отсекая внешний шум пляжа.

– Но она права. Можно разобрать, о чём оно шепчет. – Она поднесла ракушку к его уху. – Слышишь?

– О тебе… и обо мне.

Жан-Мишель взял ракушку из её рук. Его пальцы скользнули по шершавой поверхности. Он прислушался.

Постепенно его взгляд – ясный и игривый – утратил фокус, устремившись в бескрайнее море. Он словно воспарил над бесконечным ультрамарином, над горячим жемчужным песком, над гламурной суетой пляжа, отрываясь от бренной земли.

Его тонкие пальцы непроизвольно отбивали на гранях раковины сложный, только ему слышимый ритм. В висках пульсировал гул прибоя – превращая его в басовую партию. Шелест ветра в соснах рождал арпеджио. Крик чаек пронзил сознание, партией синтезатора.

– Oxygène, – вдруг произнёс он.

Слово повисло в воздухе – странное, новое, как пришелец из будущего.

Он опустил ракушку и посмотрел на Шарлотту, но видел уже не её – он видел звуковые волны, вибрирующие в пространстве.

– Я назову новый альбом… воздухом. Дыханием. Это будет музыка… музыка самой планеты. Дыхание океана. Дыхание этой ракушки. Наше дыхание.

В его голубоких глазах горел теперь не юношеский восторг, а огонь одержимости – ясновидение творца, ловящего сигналы из будущего. В этом простом сувенире, в шепоте моря, запертого в перламутре, он услышал целую симфонию. Симфонию, которая вскоре покорит мир.