Читать книгу Королева Лазурного берега - - Страница 6

За высокими белоснежными стенами, утопающими в бугенвиллиях и олеандрах на маленьком и пыльном проселке, гордо именуемом бульваром Патш, что ведет прямиком на пляж Пампелон, царила тишина, купленная за большие деньги.

Это место было дорогим не просто так: здесь каждый квадратный метр земли был пропитан историей и гламуром Лазурного Берега. Прямой выход к легендарному пляжу, абсолютная приватность, гарантированная кипарисовыми аллеями и удаленностью, а также богемный статус, который эта локация давала своим обитателям, – вот что формировало астрономическую цену. Аренда даже скромной, по меркам этого бульвара, виллы на зимний сезон в середине 70-х могла обойтись в десятки тысяч франков. Летом же для Эммануэль, одинокой матери двоих детей, эта сумма была неподъемной. Но ослепительная красота этой женщины с легкостью решала самые сложные финансовые вопросы.

Ее вилла, в отличие от вычурных соседских особняков, была воплощением свободы и непринужденности 70-х. Невысокая, спрятанная среди сосен и кипарисов, она напоминала лабиринт из светлых комнат с панорамными окнами, стиравшими грань между интерьером и окружающим садом. Главным ее украшением был бирюзовый бассейн, вокруг которого кипела жизнь. Просторный холл вел в гостиную с низкими диванами, застеленными яркими берберскими коврами, и вращающимся космическим креслом-яйцом – хитом 70-х. Стены украшали постеры с Че Геварой и психоделические принты, а на полках стояли ракушки, цветные бутылки и книги в потрепанных обложках.

Эта обстановка была прямым отражением духа Эммануэль – женщины, которая жила легко, дышала полной грудью и считала, что лучший декор – это следы счастливой жизни: песок на полу, засохшие цветы в вазе и смех, разносящийся под сводами слишком большого для них дома.

Следы песка на полу в гостиной привели бы нас к большому модному дивану, обращённому к алтарю современности – выпуклому телевизору. На диване восседал Николя, который, в отличие от сестры, как и положено мальчику, не был примером чистоплотности. Придя с пляжа, он сразу развалился на нем, доставая из мокрых карманов собранную за день добычу: мятые банкноты, увесистую монету в пятьдесят франков и горсть разбитых ракушек, похожих на осколки фарфора, – все их с Мишель сокровища, добытые за день.

Мишель вышла из душа, замотанная в большое банное полотенце, и оглядела его с брезгливостью, по-женски оценивая его спутанные золотистые волосы, пупок с залежами песка и мокрые грязные шорты.

– Фу! Иди быстро в душ, пока вода горячая! Если ты принесешь песок в нашу комнату, я исполню своё обещание… – С типичной женской грацией она нагнулась и, завернув в полотенце мокрые волосы, ловким движением перекинула его через голову, превратив в чалму персидской принцессы.

– …отправишься спать не в кровать, а на пляж, вместе со своими друзьями-крабами. Там тебе и место.

Она властным жестом указала на ванную комнату. Николя, вздохнув, подчинился.

Мишель с недовольством проводила его взглядом и откинула беспорядок, который тот учинил.

– Противный грязный мальчишка, – прошипела она и принялась за уборку, сметая с дивана и пола липкий песок.

По-хорошему, этим должна была заниматься мама. На худой конец – горничная. Но в Сен-Тропе уже не осталось ни одной приличной домработницы, которая бы не избегала их дома, полного музыки до утра, случайных гостей и этих сорванцов, слишком самостоятельных для своего возраста.

Вот и получалось, что роль хранителя чистоты и порядка – в доме и в их маленьком мирке – всё чаще ложилась на хрупкие плечи Мишель.

Через десять минут Николя, относительно чистый, вернулся, замотанный в полотенце. Мишель скептически осмотрела его, проверяя на чистоту.

– Ты точно чистый? Я только что убрала всё.

Николя кивнул, отмахиваясь от неё и прыгая на диван.

– Угу, – выдохнул он. – Отстань.

Мишель уселась рядом, подобрав ноги по-турецки.

– Ты видел, как мама смотрела на этого Омара в клубе? Бьюсь об заклад, что она приведёт его домой после ужина.

– Значит, ужинаем опять без неё? – поинтересовался Николя.

Мишель вздохнула.

– Ну да, как вчера, и как позавчера… Она уже заказала нам ужин из «Пети-Ноар». Курьер Жан, тот смазливый патлатый хиппи на разрисованном мотороллере, привезёт. С картонными коробками, которые пахнут так вкусно, что даже за дверью слышен аромат жареного картофеля.

Они замолчали, каждый занятый своим делом, и в этом молчании висело невысказанное: это не хорошо, но и не плохо. Просто так есть. Мама была как солнце – она дарила им весь этот ослепительный мир Сен-Тропе, виллу у моря и ощущение вечного праздника. Но иногда им так хотелось простого ее тепла, а не ослепительных лучей.

– Зато, – сглатывая слюну, почувствовав знакомую сладость на языке, чуть слышно сказала Мишель, – если она не придет, мы можем до полуночи дурачиться. И смотреть, как свет от бассейна на потолке танцует.

Она уселась на ковре перед телевизором «Philips» – массивным деревянным ящиком, инкрустированным под орех, и щёлкнула выключателем. Телевидение во Франции тех лет было штукой небогатой, но магической. Всего три канала, контролируемых государством, и ни о каком разнообразии речи не шло. Поэтому их выбор каждый раз превращался в лотерею: а что сегодня «выпадет»? Ее пальчик привычно нажал на большую белую кнопку. Раздалось щелканье реле внутри телевизора, и экран начал медленно разгораться из маленькой светящейся точки.

– Хочу «Багз Банни»! – потребовал Николя, плюхаясь по-турецки на диван и подминая под себя подушки. Маленький султан был готов к развлечениям.

– Глупости, вечером его нет. Давай что-нибудь про любовь, – отмахнулась Мишель, стоя на коленях перед голубым экраном и переключая каналы без особой надежды.

На TF1 шли новости – диктор в строгом пиджаке что-то вещал о нефтяном кризисе. Скука. Щелчок. На Antenne 2 – черно-белый фильм про войну, где солдаты в касках, похожих на суповые тарелки, с выпученными горящими глазами и идеально белыми зубами штурмовали вражеские окопы. Щелчок. FR3 показывал репортаж о посадках винограда в Провансе.

– Видишь? Нет ничего, – с обречённостью в голосе констатировала Мишель. – Выбирай: скучные дядьки, скучная война или скучный виноград.

Она щёлкнула обратно на первый канал, где новости сменились сюжетом о светской жизни. В кадре, по красной дорожке Каннского фестиваля, расхаживали дамы в блестящих струящихся платьях и набриолиненные мужчины с бакенбардами в белоснежных костюмах и махали им руками, отправляя воздушные поцелуи. Среди них, стоя на фоне пальм и яхт в солнцезащитных очках и с беззаботной улыбкой, был тот незнакомец, который одарил их сегодня пятьюдесятью франками.

– Опять он! – воскликнула Мишель, тыча пальцем в экран. – Видишь, Николя? Я так и знала, что он не простой!

Камера крупно показала улыбающееся лицо мужчины. Мишель, забывшись, продолжала восхищённо:

– А какой красивый… Помнишь его глаза? Ален Делон… – мечтательно причмокнула она.

Имя, которое она услышала от мамы и, теперь увидев его обладателя в телевизоре, прозвучало для неё как волшебное заклинание, объясняющее его важность.

– Пятьдесят франков от Алена Делона! – прошептала она с благоговением. И тут же, как ошпаренная, вскочила с дивана. – Монета! Где она?

– В шортах, – подпрыгнул Николя, – в ванной.

Он бросился в ванную и через минуту вернулся сияющий, как и монета, которую он нёс торжественно в руках. Усевшись на диван рядом с сестрой, он принялся с интересом рассматривать её. Головы детей соприкоснулись, разглядывая трофей.

Она была тяжёлой и холодной. На одной стороне был отчеканен бородатый дядька, обнимающий двух женщин в простынях

– Свобода, равенство, братство, – прочитала Мишель вслух.

Эти слова для неё были непонятны, впрочем, она не стала в них углубляться – в деньгах её интересовали только цифры.

– Пятьдесят франков… – с благоговением протянула она, водя пальцем по граням.

Но вдруг её лицо омрачилось досадой, такой же внезапной и острой, как и её восторг.

– Жаль, что мы не попросили у него автограф. Тогда бы эта монета была в тысячу раз дороже.

В её детском уме ещё смутно, но верно работала бухгалтерия славы. Подарок от звезды – это чудо. Но подарок с подтверждением, с личной подписью – это уже капитал. Она сжала монету в кулаке, чувствуя её вес. Теперь это была не просто плата за ракушки, а реликвия. Пусть и не такая ценная, как могла бы быть.

– Мы её не будем тратить, а сохраним на память. Она должна быть как «куриный бог» – волшебная.

Мишель искренне верила в чудеса и в то, что ничего просто так не случается. Когда-нибудь эта монета исполнит их желание.

Её мечты прервал звонок в дверь.

– Мама! – радостно вскочил Николя, но Мишель его тут же осадила.

– Да нет, это наверное доставщик из ресторана. Мама не звонит, да и к тому же так рано никогда не возвращается.

Она прошлёпала босыми ногами по холодному кафелю прихожей к тяжёлой дубовой двери. Отодвинула засов. На пороге стоял курьер Жан, долговязый и патлатый, поспешно пряча за спину руку с тлеющим окурком, от которого тянуло сладковатым, терпким дымком. Его взгляд скользнул по уверенной в себе Мишель, но задержался не на ней, а вглядываясь поверх неё, вглубь холла.

– Привет, малышка, – хрипловато улыбнулся он, протягивая два увесистых пакета. – Эммануэль дома?

Этот вопрос уколол Мишель. Она стояла перед ним во всей своей красе, а этот придурок будто не замечал. Он видел лишь недоразумение, за которым могла быть её мать.

Обида закипела в ней мгновенно. Она не стала брать пакеты, а упёрла руки в боки, демонстрируя типично женскую обиду.

– А тебе что, больше некого спросить? – сказала она нарочито жеманным тоном, с лёгкой обидой. – Тебе меня мало?

Жан смутился. Он переступил с ноги на ногу, его взгляд наконец-то упал на неё, он заметил её позу и вызывающий взгляд. Его улыбка стала растерянной.

– Ну, я просто… еду привёз.

– Вижу, – протянула Мишель, делая шаг вперёд и принимая пакеты. Она посмотрела на него свысока, хотя была ему по пояс. – Мама очень занята. У неё важный кавалер на весь вечер. Так что можешь не надеяться.

Она произнесла это с такой ядовитой сладостью, что Жан окончательно сник. Он понял, что задел маленькую королеву за живое.

– Ладно… Передай, что Жан заходил.

– Обязательно… не передам, – с холодной вежливостью ответила Мишель и, не дожидаясь его ухода, с размаху захлопнула дверь перед его обескураженным носом.

Она принесла пакеты в гостиную и вывалила их содержимое на низкий журнальный столик. Запах моментально заполнил комнату. Это был типичный ужин из ресторана для таких же, как они, «детей на вынос»: картонные коробки и хрустящие багеты, контейнер с салатом «Нисуаз», где тунец лежал отдельно от фасоли, и главное сокровище – два алюминиевых подноса с жареной на углях рыбой и рататуем.

Вместо чека за это пиршество был небольшой листок бумаги, сложенный вдвое и прикрепленный к одной из коробок. Мишель развернула его. Это была записка, написанная неровным, торопливым почерком.

«Моя прекрасная Эммануэль,

Я посылаю тебе этот ужин с поцелуями. Каждый кусок пропитан моей тоской по тебе. Твоя грудь, упругая и совершенная, как спелые дыни на рынке в Гримо, сводит меня с ума.

Твой Гаспар»

Мишель вскипела. Щеки ее залились краской стыда и гнева. Она снова была никем – просто невидимой посредницей, передающей любовные послания своей матери. Она хотела быть как мать, но, читая эти строки, с болезненной ясностью понимала всю пропасть между ними. У неё, у Мишель, и в помине не было ничего, что можно было бы сравнить со «спелыми дынями».

Она отшвырнула записку и подошла к одному из многочисленных зеркал, украшавших гостиную. Она поворачивалась, втягивала живот, выпрямляла плечи, рассматривая себя.

– Николя, – сказала она с дрожью в голосе, – что со мной не так? Смотри. У меня ведь тоже будет грудь? И красивее, чем у мамы?

Николя, с набитым ртом багетом и рататуем, равнодушно покосился на сестру. Он был целиком поглощен едой.

– Угу, – буркнул он, прожевывая. – Конечно будет. Большая-пребольшая.

Это безразличие добило Мишель. Ее злость, не найдя выхода, обрушилась на него.

– Ты ничего не понимаешь! – крикнула она, хватая со стола смятую записку. – Вот что нужно мужчинам! Дыни! А не какие-то дохлые ракушки!

И, разрывая ненавистное письмо Гаспара в клочья, она чувствовала, как рвется не просто бумага, а ее детская иллюзия, что она может конкурировать с ослепительной, плодоносящей женственностью своей матери.

Остатки вечера они дурачились, как и было намечено, возле телевизора, в полной мере наслаждаясь своей свободой и компанией друг друга.

Мишель величественно расхаживала по берберскому ковру, намотав на себя легкий шелковый шарф от Hermès, который теперь изображал роскошное вечернее платье, представляя себя на красной дорожке. Она позировала, высоко подняв подбородок, копируя манеры звезд из телевизора, перед Николя, который щелкал ртом, выдувая пузыри за объективом воображаемой камеры.

– Это за лучший фильм, – объявляла Мишель и вручала сама себе бутылку из-под шампанского. – А это – за лучшую женскую роль!

Николя молча «фотографировал». Ему было не очень понятно, зачем нужен этот фарс, но он любил свою сестру и знал: её игра – это её способ справляться с одиночеством. Он просто щелкал ртом, фиксируя её мечты на воображаемых обложках глянцевых журналов.

Телевизор мерцал в углу немым свидетелем их вечера, уже показывая ночную тестовую таблицу, причудливо освещая уютный хаос в гостиной: разбросанные полотенца, картонные коробки из-под еды, запах жареной рыбы, смешанный с вечерней майской прохладой, наконец-то проникшей через открытые окна.

Их полуночные игры прервал скрип ворот и приглушенные голоса – мамин смех и низкий мужской баритон.

Они не успели даже прибрать за собой, быстро прошмыгнули в свою комнату, как два уставших зверька, захватив с собой самое ценное: монету звезды и уверенность, что завтрашний день принесет новые приключения.