Читать книгу Королева Лазурного берега - - Страница 5

– Он сказал окси..жен… Что это значит? – спросил Николя.

– А я почем знаю? Что-то гламурное, может, вино или заколка для волос, – ответила Мишель, озираясь вокруг.

Их маленький бизнес привёл их в самое сердце Пампелона – к «Клубу 55», месту, ставшему легендой. Начавшись в 50-х как скромная столовая для съёмочной группы фильма «И Бог создал женщину», к 70-м он превратился в неформальную столицу побережья. Расположившись прямо на песке, под сенью сосен и эвкалиптов, его главным украшением были длинные столы, покрытые белыми скатертями и уставленные бутылками розового вина. Кухня тут была максимально проста, и дело было не в ней. Сюда съезжались не просто поесть – сюда приезжали посмотреть и показать себя.

В тени сосен и навесов, за столиками, можно было увидеть Клаудию Кардинале, обсуждающую сценарий с режиссёром, Алена Делона, пьющего вино с каким-нибудь голливудским агентом, или Рудольфа Нуреева, хохотавшего над шуткой молодого кутюрье. Здесь заключались сделки, рождались романы, определялись модные тренды. Посещение «Клуба 55» было знаком принадлежности к касте избранных. Ужин здесь стоил целое состояние, но цена была не только в еде – ты платил за возможность оказаться на вершине мира среди себе подобных.

Мишель с опаской смотрела на этот праздник жизни. Запахи жареной рыбы, чеснока и дорогих духов доносились до них, смешиваясь с солёным воздухом. Она видела, как официанты в белых кителях ловко сновали между столиков, как женщины в шикарных парео заливисто смеялись, запрокидывая головы. Одна из них привлекла её внимание. Мишель остановилась как вкопанная, отчего зазевавшийся Николя врезался в неё.

Вместо укора Мишель вдруг резко развернулась, намереваясь ретироваться в противоположную сторону. Но строгий, хорошо поставленный женский голос заставил её замереть.

– Мишель! Николя! Arrêtez tout de suite!

Плечи Мишель тут же втянулись, а на лице расцвела сладчайшая, невиннейшая улыбка. Она медленно, на цыпочках, побрела в сторону столика. Николя, одним взглядом поняв причину паники, лишь тяжело вздохнул и покорно поплелся за сестрой.

Под сенью сосен, за столиком, накрытым голубой скатертью, в окружении восхищенных её красотой кавалеров, сидела их мать, Эммануэль. Она была воплощением этого места – в струящемся парео, с неизменной сигаретой в длинном мундштуке. Её взгляд, обычно томный и ленивый, сейчас был острым и совершенно трезвым. Он скользнул по Мишель с головы до ног, задержавшись на её бедрах, и в её глазах вспыхнули знакомые молнии предстоящей бури, готовой разверзнуться над головами шаловливой парочки.

Но первыми словами Эммануэль были обращены не к ним, а к своему спутнику:

– Прости, Омар, les enfants terribles требуют моего внимания.

Затем, вернувшись к детям, она произнесла:

– Ma chérie, – голос Эммануэль был сладок, как мёд, но дети знали – это предвестник бури. – Не хочешь рассказать нам, почему вы выглядите как дикари? Не слишком ли прохладно для столь минимальных нарядов? Где ваши приличия?

– О, maman! – елейным голоском начала Мишель, её глаза уже округлились, готовые выдать очередной шедевр импровизации.

Она была готова рассказать захватывающую историю о том, как злобная волна утащила её вещи, а благородный Николя, бросившись спасать их, чуть не утонул, и ей пришлось делать страшный выбор между тряпками и братом. Конечно, брат ей был не так дорог, как одежда, но всё же… она великодушно спасла его.

Мишель была виртуозом выдумок. Её убедительные, полные драмы рассказы всегда смешили местную публику до слёз. Гарсоны и швейцары обожали её и тайком угощали конфетами, а повара кофеен всегда припасали для неё кусочек-другой эклера или торта. Детей, казалось, обожал весь Сен-Тропе, видя в них неотъемлемую часть его духа.

Впрочем, как и их мать, Эммануэль. Та была достаточно молода, свободна и обладала сексуальной энергией, вызывая слепое поклонение и обожание. Правда, обожание, которое она вызывала у своих поклонников, обходилось им неизмеримо дороже – оно стоило им состояния.

Но на этот раз Эммануэль лишь приподняла изящную бровь, выпустив струйку дыма в знойный воздух.

– Ma chérie, – её голос прозвучал как нежный, но острый нож обернутый в шелк, – прибереги свои сказки для месье Колмо. Он, я знаю, ведётся на твои фокусы. А мне расскажи лучше правду. Это интереснее. И… элегантнее.

Она сделала лёгкий жест рукой, и один из официантов тут же пододвинул два свободных стула. Казалось, выволочка откладывалась. Начинался другой спектакль – тонкий, где правда должна была быть подана как самое изощрённое искусство.

Обычно Эммануэль не была столь сурова к детским проказам, списывая их на собственную вину – вечно занятой матери. Но сегодня день был особенным. Во-первых, она видела детей так редко, что даже этот предлог для выволочки был желанным поводом побыть с ними хоть немного. А во-вторых, и это было главнее, рядом с ней сидел тот, кому знакомство с Мишель могло быть весьма кстати.

Её спутник, темнокожий дипломат из Марокко по имени Омар, в идеальном, но не к месту, белоснежном костюме с шелковой расписной рубашкой с длинным воротником, скрывающей волосатую грудь, наблюдал за сценой с неподдельным интересом. Его внимательный, умный взгляд скользнул по фигуре Николя и задержался на Мишель, изучая её смуглую кожу и чёрные, как смоль, волосы с нескрываемым одобрением. В их внешности было что-то родственное.

– Mes enfants, – голос Эммануэль смягчился, становясь томным и интимным, будто она делилась большим секретом. – Раз вы успели как раз к обеду – оставайтесь. Николя, перестань ерзать. Мишель… – её взгляд скользнул по голым ногам, и на губах промелькнула улыбка, – …твой новый наряд, конечно, смел, но для приёма пищи слишком вызывающий.

И дабы не смущать изысканную публику «Клуба 55», Эммануэль лёгким движением накинула на её колени белую салфетку.

– Омар, позволь представить тебе моих детей. Это Николя, мой маленький фландрийский принц. А это… – она с гордостью выдержала паузу, – …Мишель. Наша дикарка. Моя кровь. Хотя в ней, как видишь, пляшет солнце не меньше, чем в твоем Марокко.

Эти слова были сказаны не просто так. Они были тщательно взвешенным ходом. И Мишель, чуткая как дикое животное, вдруг поняла, что ее позор – это вовсе не главное сегодня. Главное – это то, как ее сейчас рассматривает этот незнакомый важный человек. И впервые ей стало не по себе не от стыда, а от странного, взрослого ощущения, что она – часть чьего-то большого плана.

– Итак, мадемуазель, – начала Эммануэль, томно потягивая вино. – Вижу, день выдался богатый на приключения. И бедный на одежду. Николя, mon chéri, что это у тебя в кармане так заманчиво позванивает? Уж не золото ли нибелунгов? Покажи!

Николя, пойманный врасплох, вытряхнул содержимое кармана на скатерть. Несколько ракушек, смятые банкноты и серебряная монета в 50 франков.

– Недурно, – оценила Эммануэль, беря в руки монету.

– Это… наш талисман, – пробормотал Николя, неловко глядя на мать.

– Талисман? – удивилась Эммануэль. – С каких пор деньги стали талисманом?

– Это подарок, – не выдержав, выпалила Мишель, не в силах утаить свою гордость. – Настоящий! Его нам подарил один месье. Очень важный.

– Очень важный? – Эммануэль нахмурилась. – И кто же этот щедрый незнакомец, одаривающий детей серебром? А главное, за что? Не за твою ли одежду?

– Нет, маман. Месье купил у нас «куриного бога». Он был богат и скучал, – затараторила Мишель, ее глаза нервно бегали, пытаясь отделить котлеты от мух.

– Он был в очках, и у него было такое лицо… да вот же он! – она торжествующе ткнула пальцем в свежий номер Paris Match, лежавший на столике. – Маман, я клянусь, это был он!

Эммануэль потянулась за журналом, ее бровь изящно поползла вверх.

– Хм… – ее губы тронула улыбка, полная игривого скепсиса. Она привыкла не доверять увлекательным басням дочери, особенно когда та была приперта к стенке, но это?

– Ma chérie, тебе удалось познакомиться с Аленом Делоном? Похоже, ты сегодня вращалась в более высоких кругах, чем мы с Омаром.

Она многозначительно посмотрела на своего спутника-марокканца. Тот заразительно рассмеялся, и его ослепительная белоснежная улыбка на мгновение затмила вечерние огни.

– Твоя дочь обладает блестящим воображением, Эммануэль! – заметил он, и в его глазах читалось восхищение.

– Воображением? – возмутилась Мишель. Она с обидой указала на заветную монету в руках матери. – А это что? Он нам его дал! В обмен на «куриного бога»!

Эммануэль повертела монету в пальцах. Скепсис на ее лице начал таять, сменяясь благодушием.

– Mon Dieu… – улыбнулась она, глядя то на монету, то на обложку журнала. – Все тот же галантный Ален. Он все так же мил с женщинами и детьми.

В ее голосе появилась внезапная нежность. Весь ее скепсис растаял, уступив место теплой ностальгии. Она словно вспомнила что-то свое, давнее.

– Он всегда был слаб к очаровательным маленьким актрисам, – добавила она, подмигнув дочери. – И, судя по всему, разглядел в тебе будущую звезду, ma chérie. Цени этот подарок. Такие вещи дороже денег.

Омар наблюдал за сценой с мягкой улыбкой. Теперь и в его колючем взгляде появилось уважение. Дело было не в монете, а в том, что ребенок удостоился внимания живого мифа.

– Похоже, твоя дочь не нуждается в протекции, – заметил Омар. – У нее уже есть могущественный покровитель.

Марокканец не сводил с Мишель задумчивого взгляда, и девочка чувствовала это. Он не был похож на других кавалеров матери – смуглый, как спелый финик, с гордой осанкой и глазами, в которых читалась многовековая мудрость пустыни. Редкая для окружения Эммануэль экзотика, которая казалось, старалась избегать темнокожих мужчин. Но что-то в его чертах – может, линия скул, может, глубина взгляда – бессознательно притягивало Мишель, казалось ей тоже родственным. А его арабский акцент, мягко окрашивавший французские фразы, делал речь похожей на тихую, гипнотическую музыку.

– Покровитель покровителем, – легкомысленно парировала Эммануэль, но в её глазах мелькнула быстрая, как молния, мысль. Она уловила интерес Омара. – Но каждый ребёнок прежде всего нуждается в отце? Не так ли, mon ami?

Казалось, смуглая кожа Омара приобрела багровый оттенок. Он улыбнулся, и его взгляд скользнул с Мишель на Эммануэль, став тяжёлым и пронзительным.

– Отец – это не тот, кто зачал, а тот, кто готов покровительствовать, – парировал он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – И иногда покровительство – это более честный долг, чем кровное родство.

Мишель, поймав взгляд Омара, инстинктивно втянула голову в плечи. В его словах не было ни злобы, ни флирта – лишь холодная, отполированная как мрамор, истина, которая была страшнее любой интриги. Николя, сидевший смирно, вдруг кашлянул, нарушив затянувшуюся паузу.

– Вот видишь, ma chérie? – Эммануэль оправилась первой, её голос вновь зазвучал томно и легко, но в нём появилась новая, уважительная нота по отношению к спутнику. – Настоящие мужчины ценят ответственность выше случайности. Дети, будете мороженое? Несмотря на ваши чудачества, вы сегодня заслужили что-то сладкое.

Мишель и Николя дружно кивнули. Пронесло.

Эммануэль сделала знак официанту принести десерт, разряжая ситуацию. Но взгляд, которым она обменялась с Омаром, говорил о том, что игра только началась. И ставки в ней стали гораздо выше, чем просто внимание или деньги, будто бы речь шла о наследии.

Она взяла монету со стола и ловко повертела её в длинных ухоженных пальцах.

– Кстати, раз уж ты заговорил о долге и покровительстве… Ты же знаешь, снимать виллу на первой линии в Сен-Тропе – занятие весьма накладное. Зимой куда не шло, но летом?

– Посмотри, как стремительно заполняется пляж. – она указала на шумные толпы и заполненные шезлонги. – А ещё этот фестиваль начался. Я уже подумываю не перебраться ли в Ниццу и не снять ли квартирку попроще. Обзавестись пряжей, глянцевыми журналами и вязать зимними вечерами под мурлыканье кошки.

Марокканец вновь обнажил свои белоснежные зубы в улыбке.

– Ты же знаешь, твои руки созданы не для того, чтобы гладить кошек. Ну, разве что чесать пузико котам… Но думаю, до этого ещё далеко.

Он взял руку Эммануэль и положил её на свою тёмную ладонь.

– Эти руки так прекрасно смотрятся на эбеновом дереве, – многозначительно произнёс он. – И я сделаю всё, чтобы так продолжалось и дальше.

Эммануэль кокетливо улыбнулась, подбрасывая монету. Покрутившись она легла на стол лицом кверху.

– Отлично. А то я уже думала, что мне нужно обратится к «гепарду», – она кивнула на обложку журнала, – судя по всему он уже начал покровительствовать моей маленькой финикийской розе.

Услышав свое прозвище, Мишель повернула голову, финикийская роза так иногда в шутку называла ее мать. Все это время ее ушки прислушивались к разговору взрослых, вся эта двусмысленная болтовня про животных и цветы ей была непонятна, но интуитивно, она чувствовала, что речь идет о ее будущем.

– О, я бы не спешил, – мягко, но твердо произнес Омар, не отпуская руку Эммануэль. Его пальцы легким движением накрыли монету, лежавшую на столе. – Гепарды плохо приручаются, они быстрые и неуловимые. А настоящее покровительство требует… постоянства.

Он взглянул на навострившую ушки Мишель, делающую вид, что пытается проткнуть взглядом скатерть.

– Твоя финикийская роза заслуживает сада, а не золотого горшка. И садовника, который будет поливать ее не золотом, а вниманием.

Эммануэль тонко почувствовала, как игра внезапно вышла за рамки легкого флирта. Воздух наполнился невысказанными обещаниями и тенями будущего. Даже Мишель, не до конца понимая смысл слов, слушала внимательно за тем, как ее судьба тихо переписывается на белой скатерти между бокалами вина.

Когда наконец принесли мороженое, внимание детей переключилось на содержимое хрустальных креманок. Однако даже с ложкой десерта в руке Мишель умудрилась ухватиться за обе свои слабости – сладкое и разгадывание загадок.

– Мама, а гепард – это тот, кто убегает быстрее всех? – спросила она, переводя взгляд на Омара, будто пытаясь угадать в его гибкой осанке что-то дикое и благородное.

Омар рассмеялся – звонко, как колокольчик в садах Медины.

– Не убегает, а догоняет. Но не только. Он еще умеет ждать. Смотреть. Выбирать момент. Как настоящий дипломат… или настоящая женщина, – он нежно посмотрел на Эммануэль.

Николя, с взъерошенными кудрями и мороженым, которое уже подтаивало у него по руке, вдруг вставил:

– А он ест мороженое?

Эммануэль рассмеялась, и смех ее был похож на шелест пальмовых листьев.

– Только если оно розовое, как закат, и подается на серебряном блюде.

Она погладила сына по голове, но взгляд ее уже вернулся к Омару. В воздухе повисло молчание, какое бывает между людьми, знающими друг друга слишком хорошо – и все же не до конца.

– Ты все еще не ответил мне насчет виллы, – тихо сказала она, касаясь его запястья. – Ницца… или все-таки Сен-Тропе?

Омар наклонился ближе. Его голос стал тише, но в нем звенела сталь.

– Ницца – для тех, кто прячется. А ты, Эммануэль… ты – событие. И событие должно происходить там, где тебя видят. Где твоя тень на песке длиннее, чем у королевы.

– А можно мне тоже эбеновое дерево? – наивно вклинилась в игру в полунамеки Мишель.

Взрослые снова рассмеялись – тихо, с теплотой, которая рождается, когда дети говорят о будущем, будто оно уже у них в кармане.

– Возможно, mon ami, – мягко сказал Омар, и в его голосе было что-то древнее Сахары. – Когда-нибудь и в твоих руках оно будет смотреться великолепно.

Он подмигнул Эммануэль – быстро, почти незаметно. В этом взгляде было обещание, что их судьбы – ее, его, этой девочки – еще долго будут переплетаться.

Эммануэль игриво шлепнула его по ладони.

– Не порти мою дочь, Омар. У нее еще вся жизнь впереди… а у тебя – только сегодняшний ланч.

– А разве это не одно и то же? – парировал он, позволяя ее пальцам задержаться на своей коже.

А Николя, все еще занятый мороженым, вдруг заявил:

– Я хочу быть гепардом.

Эммануэль и Омар переглянулись – и в этом взгляде был и смех, и тень тревоги, и признание сложности их мира.

– Ты будешь гепардом, мой маленький принц, – прошептала она, проводя пальцем по его щеке в клубничном соусе. – Уверена, ты тоже окажешься на обложке.

Она кивнула на журнал, где задумчиво улыбался Ален Делон в очках Persol – тот самый, подаривший Мишель с Николя монету. И пока взрослые обменивались двусмысленными фразами и взглядами, полными невысказанных решений, Мишель сжала в ладони свой талисман, чувствуя, как ее детский мир становится все больше и сложнее, и в нем появляются двери в совсем другие страны.

Эммануэль и Омар продолжили ворковать вполголоса, и до детей доносились лишь обрывки фраз о террасах, яхтах и условиях. Парочка, видимо, решила проблему с арендой виллы, и сегодняшний вечер обещал быть долгим и насыщенным посвященным обсуждению деталей.

Наевшись, Мишель и Николя, как по сигналу, покинули стол. Бросив салфетку, Мишель улизнула на пляж, а Николя послушно последовал за ней. Эммануэль лишь успела крикнуть им вдогонку чтобы они шли прямо домой, но дети, сделав вид, что не расслышали, уже бросились к воде, сверкая на солнце голыми пятками.

Взрослые со своими сложными играми, деньгами и обещаниями остались на берегу, за столиками «Клуба 55». А для детей здесь и сейчас существовали только крики чаек, шепот волн и тяжелая монета, спрятанная в кармане белых выцветших шорт Николя, – талисман удачи, которая стала началом, их большой и полной событий истории.