Читать книгу Королева Лазурного берега - - Страница 7

Эммануэль щёлкнула выключателем, и мягкий свет заполнил гостиную, выхватывая из полумрака следы хаотичного присутствия детей: скомканное полотенце на спинке дивана, картонные коробки из-под еды на стеклянном столе, книгу, брошенную корешком вверх.

Её спутник, скинув пиджак, остался стоять на пороге, оглядываясь; его массивная фигура казалась ещё более монументальной в рассеянном свете. Взгляд его, тяжёлый и влажный, скользнул по её оголённым плечам, по изгибу спины, когда она наклонилась, чтобы поднять с пола детскую майку. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным восьмилетней давности.

– Quel bordel… – выдохнула она без раздражения, с какой-то усталой нежностью, бросая майку на стул.

Её движение было плавным, привычным, движением хозяйки этого царства лёгкого хаоса. – Проходи, Омар.

– В этом есть своя прелесть, – голос Омара прозвучал густо, пропитанный коньяком и ночью. Он сделал шаг внутрь, и пространство комнаты словно сжалось. – Напоминает наш чердак в Латинском квартале. Помнишь? Тот же творческий беспорядок.

Эммануэль обернулась, опираясь бедрами о спинку дивана. Улыбка тронула её губы – не та, что сияла на пляже для всех, а другая, частная, чуть насмешливая.

– На том чердаке пахло старыми книгами и дешёвым вином. А здесь… – она провела рукой по воздуху, – здесь пахнет моим сыном, который ест клубничное мороженое с колбасой, и моей дочерью, мечтающей стать женщиной. Это другой запах, Омар.

– Запах жизни, – парировал он, приближаясь. Его пальцы скользнули по грубой шерсти берберского ковра, лежавшего на диване. – Той самой, которой ты так жаждала. Которая пугала меня тогда. Двадцать лет, Сорбонна, весь Париж у ног… а ты говорила, что хочешь сад и чтобы дети бегали по траве.

– Я получила и сад, и детей, – в её голосе прозвучала сталь. – Просто сад оказался на Ривьере, а не в Марракеше. И я получила его одна.

Омар замолчал, его уверенность на мгновение дрогнула. Он подошёл к вращающемуся креслу-яйцу, провёл по нему ладонью, словно ощупывая призрак своей молодости, той самой, что позволила ему увлечься этой девушкой с севера, а потом – испугаться её безудержной жажды жизни и оставить, откупаясь время от времени деньгами, будто платя дань своей совести.

– Я помогал, чем мог, – произнёс он, и это прозвучало слабым оправданием даже в его собственных ушах.

– О, да! – её смех прозвучал колокольчиком, но в нём не было радости. – Твои чеки были очень кстати. Своего рода алименты на несбывшуюся мечту.

Она оттолкнулась от дивана и подошла к бару, наливая два бокала белого вина. Её шея в свете лампы казалась невероятно хрупкой. Омар наблюдал за ней, и желание боролось в нём с внезапно нахлынувшей нежностью, с тем самым старым, невыносимым чувством вины, которое он всегда глушил новыми победами, новыми женщинами.

– Ты не изменилась, Эммануэль, – сказал он, принимая бокал. Их пальцы едва соприкоснулись, и между ними пробежала молния. – Всё та же… простушка из Лилля, которая оказалась мудрее всех парижских философов.

– Я изменилась, – она отхлебнула вина, глядя на него поверх края бокала. Её взгляд был прямым и ясным. – Я научилась не ждать. Ни писем, ни обещаний, ни мужчин. Это очень освобождает.

Омар почувствовал, как привычная почва уходит из-под ног. Он был готов к обиде, к упрёкам, даже к холодности. Но не к этой спокойной, безоговорочной независимости. Его сценарий рушился. Он привык быть дающим, покровителем, тем, кто решает проблемы. А здесь… здесь проблем не было. Была лишь женщина, прекрасная, как сама эта ночь, и абсолютно не нуждающаяся в нём.

И это делало желание владеть ею в тысячу раз острее. Он поставил бокал и сделал последний, решающий шаг, закрыв расстояние между ними. Он не касался её, лишь его тепло обволакивало её, как парфюм.

– А если я скажу, что устал от писем и обещаний, которые нельзя дать? – его шёпот был густым, как мёд. – Если я просто хочу вспомнить, как пахли старые книги на том чердаке?

Она повернулась к нему, и в её глазах не было ни капли прежней иллюзорной неги. Только пронзительная, выстраданная ясность. Стекло бокала в её пальцах было прохладным якорем в этом море внезапно нахлынувших воспоминаний.

– Ах, Омар… Те книги давно истлели. Или их выбросили на помойку. – Голос её звучал мягко, но в нём была сталь, закалённая годами одиночества и ответственности. Она сделала шаг навстречу, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а чтобы утвердить свою позицию. – Я благодарна тебе. Знаешь, за что? За то, что тогда, на том чердаке, ты отказал мне. Отказался от нас.

Она позволила себе улыбнуться, и эта улыбка была печальной и бесконечно мудрой.

Омар подошёл к ней, и его движение было лишено прежней напористой уверенности. Он не притянул её, а просто обнял, и его тело на мгновение обмякло, повиснув на ней, как тяжёлый плащ. Он прижался лицом к её шее, и его голос, глухой и лишённый всякой театральности, прозвучал исповедью, горячим шёпотом прямо в кожу:

– Ты не представляешь… Я каждый день вспоминаю тот свой поступок. Ту слабость, недостойную мужчины. Мне нет оправданий. Ты сделала мне предложение, а это был мой долг. И это… сломало меня. Ты всегда была сильнее. Даже тогда, вся в синяках от недосыпа и дешёвых книг, ты была цельной. А я – испуганный мальчик.

Эммануэль не ответила. Она стояла, ощущая, как дрожат его руки на её спине. Не страсть в этой дрожи, а сдавленная годами дрожь стыда. Его дыхание было горячим и неровным. Она медленно подняла руку и коснулась его волос – там, где седина висков смешивалась с чернотой. Жест был не материнским, но указующим: Я вижу твои годы. Твою усталость. Твою правду.

– Сила… – тихо произнесла она, глядя поверх его плеча в тёмное окно. – Она не в том, чтобы не бояться. А в том, чтобы, испугавшись, родить ребёнка одна. Переехать в другой город. Построить дом на песке Ривьеры и удержать его. Ты испугался один раз. А я – каждый день. И каждый день шла дальше.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с его взглядом. В её глазах не было триумфа, лишь усталое знание.

– Ты хочешь войти сейчас не потому, что любишь. А потому, что спустя восемь лет наконец разглядел в моём лице не простушку, а равную. И хочешь стереть свой старый позор. Но это – тоже бегство, Омар.

Он не стал спорить. Его плечи опустились, и он кивнул, приняв этот приговор. В этом жесте была не покорность, а усталое согласие с фактом.

– Тогда позволь мне… просто остаться до утра, – попросил он, и его губы дрогнули. – Не как победителю. Как проигравшему, который просит передышки. Одну ночь передышки.

Эммануэль молча смотрела на него, видя не дипломата или любовника, а сломанную мужскую гордость, которая наконец сложила оружие. Её пальцы мягко сомкнулись на его запястье, чувствуя под кожей учащённый пульс.

– D’accord, – согласилась она с видом капризной богини, снисходящей до смертного. – Одна ночь. Ветер может задержаться. Но помни, – её палец, прохладный и уверенный, лёг на его губы, – я уже не та простушка, что верила в сказки. Но и до вязания крестиком в Ницце мне, слава богу, ещё далеко.

Она отвела руку, позволив пальцам скользнуть по линии его подбородка, прежде чем отступить на шаг, создавая дистанцию, наполненную обещанием и расчётом.

– А пока ты здесь… Подумай, что можно сделать, чтобы мы могли остаться в Сен-Тропе на лето. – Голос её стал томным, вкрадчивым, будто она делилась самой сокровенной тайной. – Ведь это так важно для детей… для их света. Ты же видел, какие люди тут обитают? – Она многозначительно приподняла бровь, напоминая ему о случайной встрече Мишель. – Они вращаются в ином круге, Омар. И я хочу, чтобы мои дети дышали этим воздухом. Воздухом возможностей.

Она произнесла это с такой лёгкой, почти невесомой грустью, что это было куда убедительнее любой просьбы. Это была не просьба. Это была картина, которую она нарисовала для него, – картина будущего, где он мог быть благодетелем, почти что божеством, определяющим судьбу, но не более.

Омар смотрел на неё, и в его глазах читалось не просто желание, но и обретение цели. Её показная слабость, её «беспомощность» давали его силе и его деньгам направление. Оправдание.

– Всё, что нужно, я сделаю, – прозвучало его обещание, низкое и твёрдое, лишённое теперь и тени сомнений.

Эммануэль ответила ему медленной, победоносной улыбкой. Не благодарной, а скорее удовлетворённой.

– Я знала, что могу положиться на твою… щедрость, – прошептала она, беря его за руку и направляясь к спальне. Её шаги были беззвучны на каменном полу, а в глазах плескалось не страсть, а холодноватое торжество. Поле было её, и игра только начиналась.