Читать книгу Ведьмы тоже пьют латте - - Страница 11

На следующее утро Серебрянск проснулся немного менее серым. Воздух, промытый вчерашним дождём, был прозрачным и звонким, и в нём, если прищуриться, можно было уловить лёгкий, едва заметный цветной отсвет – словно отдалённое эхо вчерашней «Вспышки».

Ася чувствовала лёгкое нервное возбуждение, похожее на то, что бывает перед большим праздником. Она особенно тщательно вымела пол, протёрла все стёкла до блеска и расставила на столиках маленькие вазочки с живыми цветами – не магическими, а самыми обычными, белыми ромашками с жёлтыми серединками. Их простоту и яркость она хотела сделать главным акцентом.

Она готовилась к выставке. К той самой, которую придумала вчера. Выставке бабушкиных теней.

Ирина, забежавшая с утра за порцией «обычного, самого крепкого кофе, без всяких чудес», одобрила идею. – Гениально, – сказала она, залпом выпивая эспрессо. – Показать боль, чтобы её отпустить. Это как… выпустить пар из кастрюли, чтобы она не взорвалась. У меня для этого есть идеальная прозрачная витрина из-под старой коллекции ледяных скульптур. Принесу после обеда.

Артём пришёл позже. Он вошёл уже без прежней оглядки, чуть более уверенно. В руках он нёс не только свой блокнот, но и папку с большими листами бумаги и коробку с пастелью.

– Я подумал, – сказал он, слегка смущаясь, – что масштаб имеет значение. Чтобы… чтобы всё увидеть правильно.

Ася просто кивнула, боясь спугнуть его решительный настрой. Они вдвоём перенесли столики к стенам, освободив середину кафе. Ирина, верная своему слову, притащила большую, лёгкую, ажурную витрину из прозрачного стекла, которая сразу сделала пространство торжественным.

Работа закипела. Артём разложил на полу большие листы и, сверяясь с бабушкиным тёмным дневником, начал переносить на них самые сильные образы – сгоревший дом, сломанный жезл, плачущую девочку. Он работал пастелью, делая изображения не чёрно-белыми, а в мрачных, приглушённых тонах, что делало их ещё более пронзительными.

Ася помогала ему как могла: подавала листы, отмеряла расстояние, приносила чай. Они почти не разговаривали, но их молчание было не неловким, а сосредоточенным, сотворческим. Они двигались в одном ритме, иногда их руки случайно касались друг друга, когда они передавали пастель или лист бумаги. После каждого такого мимолётного прикосновения Ася замечала, как по её руке пробегают тёплые мурашки, а Артём становился чуть более сосредоточенным, будто стараясь не обращать на это внимания.

Капучино решил, что его помощь незаменима. Он то ложился прямо на угол листа, заставляя Артёма аккуратнее растушёвывать штрихи вокруг него, то тыкался носом в коробку с пастелью, «помогая» выбрать следующий цвет, то просто сидел рядом и наблюдал за ними обоими с видом довольного режиссёра.

К вечеру всё было готово. В центре «Лунного кренделя», в стеклянной витрине, лежал открытый тёмный дневник. А на стенах вокруг, на больших листах, жили его самые больные сюжеты, увеличенные и пропущенные через призму восприятия Артёма. Зрелище было тяжёлым, но не удручающим. Оно было честным.

Они стояли рядом и молча смотрели на то, что получилось. Воздух гудел от сконцентрированной эмоции.

– Никто не придёт, – вдруг тихо сказал Артём, ломая тишину. – Кто захочет добровольно смотреть на это?

– Это нужно не им, – так же тихо ответила Ася. – Это нужно ей. И… нам. Чтобы видеть всё целиком.

Она имела в виду бабушку. Но посмотрела при этом на него.

Он понял. Кивнул.

В этот момент дверь открылась. На пороге стояла Марта. Она зашла, как обычно, за вечерним чаем, и замерла, уставившись на «выставку». Её лицо побледнело.

– Ой, матушки, – прошептала она. – Это же… это же дом старьёвщицы Карповны. Он ведь сгорел, когда я ещё девчонкой была. А это… это Матрёна-то молодая? Плачет… Бедняжка.

Она не стала уходить. Она подошла ближе, рассматривала каждый рисунок, качала головой, вздыхала. Она не испугалась. Она узнавала. И в её взгляде было не любопытство, а сопереживание.

– Молодцы, – сказала она на выходе, уже обращаясь к ним обоим. – Правду показываете. Это важно.

После её ухода Артём и Ася переглянулись. Лёд был сломан. Кто-то увидел. И не отвернулся.

Они сели за столик – уже вместе, без неловкости – пить остывший чай. Капучино забрался Артёму на колени и устроился там, словно так и было всегда.

– Спасибо, – снова сказал Артём. На этот раз глядя прямо на Асю. – За что? – За то, что заставила меня это сделать. Я… я боялся к этому прикасаться. Боялся, что это отравит и меня. А получилось… наоборот.

Он сделал паузу, подбирая слова. – Как будто я не свою боль рисовал, а чужую. И это… помогло. Сделало мою… меньше.

– Потому что ты понял, что ты не один, – сказала Ася. Её рука лежала на столе. Рука Артёма была рядом. Всего пару сантиметров разделяло их.

Он посмотрел на её руку, потом – в её глаза. В его взгляде не было прежней бури – только тихая, усталая благодарность и что-то ещё, тёплое и неуверенное.

– Да, – прошептал он. – Не один.

Его мизинец шевельнулся и коснулся её мизинца. Легко-легко, кончиком пальца. Словно проверяя, реально ли это.

Ася не отдернула руку. Она перевернула ладонь и прикрыла его пальцы своими. Всего на секунду. Крепко, по-дружески, но с обещанием чего-то большего.

В кафе резко пахло жасмином. Они оба вздрогнули и обернулись. На стойке в вазочке зацвел нарисованный Артёмом куст, с одного из рисунков. Всего один цветок. Белый, душистый.

Капучино фыркнул с высоты Артёминых коленей и спрыгнул на пол, отправляясь ужинать. Его работа здесь была сделана.

Артём и Ася снова посмотрели друг на друга. И на этот раз рассмеялись – лёгким, счастливым, облегчённым смехом.

Выставка не собрала толп. У неё был всего один зритель. Но она сделала своё дело.

А вечером, когда Артём уходил, он на прощание не кивнул, а мягко сжал её руку. И сказал: – До завтра, Ася.

– До завтра, Артём.

И в этих простых словах звучала целая вселенная новой, робкой надежды. А за окном фонари зажглись чуть ярче обычного, и свет их был не холодно-белым, а тёплым, почти золотистым.