Читать книгу Дитя рассвета - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стеклянные купола атриума, были обманчиво теплыми. Они ложились на мраморный пол узорами, играли в листве экзотических растений, стоявших в кадках вдоль стен, и пытались убедить меня, что сегодня — просто день. Обычный день. А не день после того, как я навлекла на себя гнев Талании и, вероятно, герцога, а Хогард рискнул всем ради… ради чего? Ради меня? Мысли о нем, о его ореховых глазах, полных решимости, заставили мое сердце странно сжаться.

Я сидела за маленьким столиком из светлого дерева, напротив Дафны. Между нами — тарелка с аккуратными треугольниками сэндвичей (ветчина, сыр, тонкие ломтики яблока — маленькая роскошь, которую Дафна умудрялась для меня добывать) и два фарфоровых чайника: один с черным чаем, другой — с мятным для меня. Запах мяты обычно успокаивал, но сегодня он казался просто запахом. Я взяла сэндвич, стараясь не смотреть на Хогарда, стоявшего в тени колонны в десяти шагах. Его присутствие сегодня не давило, а скорее… наблюдало. Как страж, а не тюремщик.

Дафна, ловя мой взгляд, тихонько подвинула ко мне тарелку.

— Ешь, — прошептала она, ее карие глаза были полны беспокойства, которое она тщательно скрывала под маской обыденности. — Ты почти не ужинала.

Она знала. Конечно, знала. Она всегда знала, когда что-то было не так. Я откусила маленький кусочек. Хлеб казался ватой во рту.

Мы сидели в редкой, хрупкой тишине атриума. Сюда иногда заглядывали придворные или младшие жрецы, но обычно утром было пустынно. Это был наш островок почти-нормальности.

Легкий смех, шелест шелковых юбок — и к нашему столику, словно две яркие птички, подсели леди Элоиза и леди Беатрис. Дочки какого-то барона, вечные сплетницы и охотницы за новостями, чье присутствие в замке было скорее данью положению их отца, чем чем-то значимым. Их нарядные платья — лимонное и нежно-розовое — резко контрастировали с моим цвета слоновой кости платьем Избранной и простой одеждой Дафны.

— Спрячьте меня! — драматично прошептала Элоиза, плюхаясь на стул и прикрывая лицо веером. — Если матушка узнает, что я съела весь поднос песочного печенья, предназначенный для приема герцогини… Меня сошлют в монастырь! Или, что хуже, заставят вышивать гербовые подушечки до старости!

— А я ей помогала! — призналась Беатрис с набитым ртом (она уже прихватила один из наших сэндвичей). — Оно было таким хрустящим! И с малиновым джемом! Сопротивляться было невозможно!

Дафна улыбнулась и немедленно подлила им чаю — черного, крепкого, как их совесть.

Я смотрела в свою чашку с мятным чаем, стараясь изображать вежливую отстраненность. Наверное, я представляла собой картину благовоспитанности и безмятежности. Или меня можно было принять за статую. Внешне я казалась спокойной, но внутри представляла собой измученный комок нервов. Отчасти это из-за недосыпа прошлой ночью — ну, если честно, нескольких ночей. А отчасти потому, что мне непременно поставят в вину присутствие Элоизы и Беатрис. Ведь мне не следует здесь находиться. Точнее, не следует здесь сидеть, поскольку леди расположились за тем же столом, что и я с Дафной. Ситуацию легко можно истолковать таким образом, будто бы я общаюсь с ними, а это строжайше запрещено жрецами. По их словам, Избранная не должна вступать в праздные беседы. Мое общение должно быть ограничено жрецами, наставниками, герцогом с герцогиней и необходимыми слугами под строгим надзором. Дафна была моей единственной лазейкой в мир человеческого тепла, и то тайной. Мои прогулки всегда хорошо планировались по времени, чтобы кроме меня в помещении никого не было, особенно если я ходила в атриум.

В глубине души я знала, почему не ушла из атриума, как следовало сделать и как ожидала от меня Дафна. Я поняла, почему рискую нарушить запреты — ради того, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя обычной девушкой, человеком, а не «Благословенным Дитём Рассвета, Избранной Богов и Надеждой Всея Галактики»… От этого меня уже слегка подташнивает. Но Элоиза и Беатрис источали такую непосредственность и лёгкость, которой я слегка завидовала. Их мелкие грешки были так… человечны. Так далеки от моих «великих предначертаний». Я ловила каждое слово, как глоток свободы.

— Герцогиня все равно не заметит, — успокоила Дафна. — Она же на диете «Воздух и Святая Вода», по слухам. Главное — чтобы пекарь не заложил. А он у вас в кармане?

— Мы ему носовой платочек с монограммой отца подарили! — бодро отрапортовала Элоиза. — Шелковый! Думаю, это гарантирует его вечную лояльность и молчание. Или хотя бы до следующего подноса печенья.

Я закатила глаза, но улыбалась.

Поток сплетен понесся дальше: о том, как фрейлина герцогини умудрилась пришить себя к портьере во время примерки (потребовались ножницы и три крепких лакея), о том, как молодой граф Брендон пытался ухаживать за садовником, приняв его за переодетую даму («У него такие нежные черты лица…»), и о новом увлечении двора — карамельных единорогах.

— Они божественны! — взвизгнула Беатрис, хлопая в ладоши. — Кондитер «Сладкий Рог» делает! Из карамели, с золотой пылью на роге и изюминками вместо глаз! У меня уже три штуки на комоде живут. Жалко есть!

— А у меня пять! — похвасталась Элоиза. — Папа сказал, что у меня вырастет рог из карамели на лбу, если не остановлюсь. Но я не верю!

— А мы с Мириам… — Дафна начала с энтузиазмом и вдруг замолчала, широко раскрыв глаза. Она поймала мой предупредительный взгляд. «Молчи!» — телеграфировала я ей мысленно. Наше тайное паломничество в кондитерскую «Сладкий Рог» во время последней вылазки в город должно было оставаться тайной! Мы тогда наелись карамельных единорогов до состояния сахарной комы и чуть не опоздали на вечернюю молитву, едва успев вытереть липкие рты.

Но Элоиза уже навострила уши.

— «Мы с Мириам»? — переспросила она, наклоняясь к Дафне с хищным любопытством аристократки, учуявшей пикантную тайну. — Неужели Избранная тоже баловалась карамельными единорожками? Где же она их брала? Здесь, в замке? Или… — ее глаза сузились, — …в городе?

Паника Дафны была шедевром мимики. Она открывала и закрывала рот, как рыба на берегу, ее глаза метались от меня к Элоизе и обратно. Она выглядела так, будто пыталась вспомнить молитву о спасении души, но помнила только рецепт песочного теста.

— В… в замке! — выпалила она наконец. — Конечно, в замке! Я… э-э-э… специально заказывала! Для… для поддержания духа Избранной! Да! Священная карамель! Для… для медитаций! — Она кивнула так энергично, что чуть не сбила чайник.

Беатрис захихикала. Элоиза подняла изящную бровь.

— Медитации на карамельных единорогах? — Она медленно обвела взглядом мое строгое с воротником под самый подбородок платье, потом вернулась к моему (надеюсь) непроницаемому лицу. — Интересная практика. И… продуктивная? Выглядите вы бодро.

Я чувствовала, как предательская теплота разливается по щекам. Внутри меня бушевал ураган: часть мозга кричала «ПОМОГИТЕ!», другая — «ЭТО ЖЕ СМЕШНО ДО УПАДУ!», а третья лихорадочно искала выход.

Хогард в тени колонны стоял, как изваяние, но я видела, как его плечи слегка подрагивают. Предатель. Он тоже еле сдерживает смех!

— О, это древняя… э-э… лунная техника! — услышала я свой голос, звучавший подозрительно громко и высоко. Я понятия не имела, что говорю. — Концентрация на… на хрупкости сахарной формы! На бренности бытия! И… на золотой пыли, символизирующей… э-э… божественную милость! — Я сделала паузу, чувствуя себя полной идиоткой. Дафна смотрела на меня с благоговейным ужасом. — Очень… просветляющая практика. Особенно после третьего единорога. Ты как бы… растворяешься в сахаре. Вместе с проблемами.

Наступила тишина. Дафна издала звук, похожий на писк мыши, попавшей под пресс. Беатрис замерла с полуразгрызенным сэндвичем у рта. Элоиза смотрела на меня так, будто я только что объявила о планах танцевать голой при лунном свете с теми самыми карамельными единорогами.

Потом Элоиза медленно, очень медленно улыбнулась. Широко. Так, что стали видны все зубки.

— «Растворяешься в сахаре вместе с проблемами», — повторила она, явно наслаждаясь каждой секундой моего позора. — Божественно. Просто… божественно. Я ОБЯЗАТЕЛЬНО попробую эту… э-э… лунную технику. Папе будет так интересно узнать о новых духовных практиках Избранной. Особенно о части про «после третьего единорога». — Она подмигнула. Беатрис захихикала снова.

Дафна выглядела так, будто готова была провалиться сквозь мраморный пол. Я сидела, мечтая, чтобы фонтан, шуршащий брызгами воды неподалеку, внезапно извергнул меня в небытие. Хогард кашлянул — на этот раз явно прикрывая смех.

— Нам пора! — объявила Элоиза, вставая с грацией кошки, нашедшей горшок со сливками. — Уроки арфы. Или медитации. Кто их разберет? Доброго дня, Избранная! Успехов в… растворении проблем! — Они ушли, их смех, как колокольчики зла, звенел под сводами атриума.

Как только они скрылись, Дафна схватилась за голову.

— Лунная техника?! Бренность бытия?! МИРА! Ты с ума сошла?! Теперь она точно расскажет ВСЕМ, что Избранная объедается карамелью и несёт околесицу о просветлении через сахарную кому! Нас с тобой сожгут на костре из кондитерских книг! Или заставят чистить золотую пыль с котлов в «Сладком Роге» до скончания века!

Я уткнулась лицом в руки, но не могла сдержать смеха. Он прорывался сквозь пальцы — истеричный, нервный, но такой искренний.

— А что я должна была сказать, Даф?! Что мы тайком сбегали в город, как две школьницы, и нажрались сладкого до потери пульса?! «Священная карамель» звучала лучше!

— Звучало как диагноз! — застонала Дафна, но и она начала смеяться. — «Растворяешься в сахаре вместе с проблемами»… Ох, Мира, это гениально! Это надо выгравировать на твоём будущем саркофаге из карамели!

Мы хохотали, пока слезы не потекли по щекам, отпуская напряжение вчерашнего дня и сегодняшнего позора. Хогард подошёл, его лицо было бесстрастным, но карие, словно топлёная карамель, глаза смеялись.

— Я доложу, что леди Элоиза проявляет нездоровый интерес к… э-э… кондитерским изделиям мистического свойства, — сказал он мертвым тоном. — Возможно, ей тоже требуется… просветление? Через чистку котлов в прачечной?

Это добило нас. Мы с Дафной просто завыли от смеха, держась за животы. Солнечный атриум наполнился нашим дурашливым, очищающим хохотом. И пока мы хохотали, часть меня, холодная и бдительная, уже наблюдала со стороны. Она видела, как наш смех, такой громкий и свободный, притягивает взгляды. Как эхо от него ударяется о каменные своды и летит дальше, по коридорам, к ушам, которые не должны были слышать. Мы нарушали тишину, мы нарушали правила, мы были счастливы. А в этом замке это было самым опасным преступлением.

Да, Элоиза наверняка разнесет эту историю по всему замку. Да, Талания, когда узнает (а она узнает), устроит мне адскую лекцию о «достоинстве Избранной» и, возможно, лишит сладкого на месяц. Герцогиня поднимет бровь в немом вопросе. А герцог… В этот момент, смеясь до слез с Дафной и видя едва сдерживаемую усмешку Хогарда, мне было плевать.

Затишье перед бурей? Пусть так. Но это затишье мы провели, создав эпическую «Сахарную Скандалу». И если уж меня ждет буря за «лунные техники растворения», то пусть она приходит. Я встречу ее с липкими пальцами и идиотской улыбкой. И, возможно, спрятанным в рукаве карамельным единорогом — на черный день. Или для моментального растворения особо крупных проблем. Главное — не давать Дафне говорить. Никогда.

Наш смех, наконец, начал стихать, оставляя после себя приятную пустоту в голове и легкую боль в животе. Дафна, вытирая слезы, вздохнула:

— Ну все. Теперь я официально «просветленная» сахаром. Готова к нирване, или как там… раствориться. Главное — без проблем.

— Главное — чтобы Талания не решила, что «лунная техника» — это новая обязательная практика, — фыркнула я, ловя остаточную икру. — Представь: все жрицы жуют карамельных единорогов во время молитв. Священное чавканье.

Хогард, чья едва уловимая улыбка окончательно растаяла, как те самые единороги на солнце, мягко напомнил:

— Леди Мириам, пора возвращаться в покои. Хранитель Эрик должен сменить меня.

Я кивнула, и мы лениво собрали остатки нашего «просветляющего» пикника. Солнце все так же щедро лилось сквозь купол, фонтан все так же журчал, но беззаботность утра, хоть и исковерканная Элоизой, всё ещё витала в воздухе. Мы болтали о гвардейце, с которым у Дафны роман («и у которого руки, знающие толк не только в оружии, но и в… ну, вы понимаете!»), и о том, как бы нам выманить у повара рецепт тех самых песочных печений, что схомячили девушки.

— Может, тоже подарим ему носовой платок? — предложила я. — Только с вышитыми карамельными единорогами. Для солидарности.

— Гениально! — засмеялась Дафна. — «Священная кондитерская взятка»!

Мы уже подходили к арке, ведущей в наше крыло, когда тишину атриума разрезал резкий, металлический скрип сапог по мрамору. Не один, а несколько пар. Быстро, четко, не оставляя сомнений в цели.

Из тени колонн вышла небольшая группа. Двое стражников в полной парадной форме — латы блестели холодно, лица были бесстрастны. Во главе — старший паж герцога, мальчик лет тринадцати с таким надменным выражением лица, будто он лично управлял солнечной системой. Он нес маленький, но зловещий серебряный свиток с печатью герцога — черный ворон, сжимающий ключ. Я слишком хорошо знала, что это значит. Это так похоже на герцога — высокомерная официальность приглашения на неофициальную встречу…

Весь наш остаточный смех замер в горле, превратившись в ледяной ком. Дафна инстинктивно шагнула ко мне ближе. Хогард мгновенно переместился, встав чуть впереди и слева, его поза из расслабленной наблюдательности сменилась на готовность к щиту. Весь его вид кричал: «Щит».

Паж остановился перед нами, его высокомерный взгляд скользнул по Дафне, задержался на мне и, кажется, чуть смягчился от легкого пренебрежения — как к не особо важной, но обязательной детали пейзажа. Он развернул свиток с театральным щелчком.

— Леди Мириам, Избранная Рассвета, — его голосок звучал неестественно громко и формально в тишине атриума. — Его Светлость, Герцог Теревис Айстрид, повелевает о вашей немедленной явке в его кабинет. Безотлагательно.

Он сделал паузу, словно ожидая аплодисментов, потом добавил, уже менее официально, но не менее ледяным тоном:

— Вас ожидают. Сейчас же. Стража сопроводит.