Читать книгу Дитя рассвета - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

***

Всё начинается с запаха. Привычный аромат лаванды перебивает что-то тошнотворное и дикое. Воняет мокрой шерстью, прелой землей и… сырым мясом. Этот запах пробивается даже в мою комнату, разбудив первобытным, животным страхом.

Я бегу по коридору старого дома, где выросли мои родители. Стены, которые мы с такой любовью покрывали бежевой краской, теперь исчерчены длинными, перекрёстными полосами грязи и чего-то темного. Пол под ногами исцарапан глубокими бороздами, будто по нему волоклись когти. Мне пять лет — крошечная, беспомощная, в ночной рубашке с вышитыми звёздами. Из гостиной доносятся звуки: низкое, пугающее ворчание, прерываемое хрустом дерева; папин боевой клич, полный ярости и отчаяния; и мамин плач, который обрывается на полуслове, заглушаемый леденящим кровь звериным рыком.

Дом стонет от ударов по стенам и треска ломаемой мебели. Пять лет — слишком маленький возраст, чтобы осознать происходящее, но достаточный, чтобы навсегда запомнить этот запах страха. Моё дыхание прерывистое, пальцы впиваются в плюшевого зайца. Я слышу грохот, рёв, и крик отца: «Прячься, Мира!»

Тени за окном — их слишком много: массивные, лохматые, перекрывают весь свет. Лишь клочья зеленого, уродливого света факелов выхватывают из тьмы мелькающие горбатые силуэты.

Я, рыдая, втискиваюсь в узкий шкаф для белья в коридоре, прикрывая дверцу. Сквозь щель видны лапы — мохнатые, с когтями, которые оставляют на полу вязкие, темные отпечатки. Они двигаются стремительно, неестественно, шаркая когтями.

Они хрипят, воют, клацают зубами. Но один звук разрезает хаос — резкий, свистящий щелчок, будто кто-то бьет плетью по воздуху.

Потом я вижу того, кто вломился в дверь гостиной. Он больше других. Шерсть на его горбу сваляна и более темная. Его движения продиктованы не слепой яростью, а какой-то целенаправленной жестокостью. Морда — не собачья, и не волчья, а какая-то неправильная, с вывернутой челюстью — поворачивается в мою сторону. Глаза, словно догорающие угли, кажется, на мгновение заглядывают в щель, за которой прячусь я.

Я замираю, перестав дышать.

Он издает свистящий щелчок, и пара других тварей направляются в коридор. Я замечаю, как мой отец с коротким окровавленным мечом в руке, бросается им наперерез. Но в сравнении с этими горами мышц и шерсти, он слишком хрупкий. Он атакует, отвлекая их от коридора, от шкафа.

Мама что-то бросает в одного из Морфов — большую масляную лампу. Она разбивается, и на мгновение всё озаряется желтым живым пламенем, которое тут же было затоптано.

Я вижу, как тот, большой, бьет отца лапой. Раздается ужасный, влажный хруст. Отец падает, но его рука еще тянется, цепляясь за ногу чудовища.

В отчаянии, мама кричит что-то в темноту, тем, кто держит зловещие зеленые факелы: «Не трогайте их! Это моя вина! Заберите меня!»

Большой Морф оборачивается и прыгает в ее сторону. Мама исчезает из поля зрения, сбитая с ног. Раздается короткий, обрывающийся звук.

В горле застревает мой собственный крик, но не вырывается наружу — остается беззвучным, судорожным спазмом. Я выпадаю из сна с оглушительным звоном в ушах. Тело покрыто ледяным, липким потом, простыня скручена в жгут.

***

Пальцы дрожали, когда я застёгивала пряжку плаща. Я не просто проснулась — я вырвана. И этот запах… боги, запах мокрой псины все еще стоит в ноздрях, смешиваясь с лавандой. Не понимаю: он реален или это снова игра разума?

Горбатые твари, зеленое пламя, последний крик матери… Я вдохнула резко, будто вынырнув из воды. Нет. Не сейчас.

Часовня. Надо добраться до часовни. Там мне станет легче.

Коридоры замка ночью превращались в лабиринт теней. Лунный свет, пробивавшийся через окна, рисовал на стенах причудливые узоры — то ли руки, то ли ветви деревьев, тянущиеся ко мне.

Я прижималась к холодным камням, сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь замок. Нельзя, чтобы меня поймали…

Дверь часовни скрипнула, словно стон старухи. Пыль заплясала в лунных лучах, оседая на фресках, где Люмина прижимает к себе испуганного ребёнка.

Лунный свет лился сквозь трещины в витражах, рисуя на полу призрачные узоры. Я прижала ладони к холодному камню алтаря, пытаясь унять дрожь в пальцах. Запах ладана давно выветрился, оставив после себя лишь затхлость забвения и пыль, кружившую в лунных лучах, как пепел сожжённых надежд.

— Почему ты позволяешь этому происходить? — прошептала я статуе богини. Её мраморные глаза смотрели сквозь меня, пустые, как обещания герцогини.

Где-то за спиной скрипнула дверь. Я вздрогнула, но не обернулась — узнала его шаги ещё до того, как голос разорвал тишину:

— Думаешь, боги придут, чтобы утешить тебя?

Хогард. Конечно Хогард. Его тень легла на фреску Люмины, исказив лицо богини в гримасу.

— С чего ты взял, что я ищу утешения? — Я обернулась, гордо вскинув подбородок.

Он стоял в двух шагах, скрестив руки. Доспехи блестели под луной, делая его похожим на статую — холодную, бесчувственную.

— Ты ищешь то, чего нет. Как ребёнок, тянущийся к звёздам.

Его слова должны были ранить, но вместо этого — лишь раздражали. Словно хотел пронзить мечом, но уколол иглой.

— Какого черта ты здесь делаешь? — я сделала шаг вперёд, и он невольно отступил. — Пришёл, чтобы напомнить, что сострадание — слабость?

— Чтобы предотвратить очередной безрассудный поступок, — он скрестил руки на груди. — Думаешь, герцогиня забудет про твой вчерашний срыв?

Срыв. Словно попытка помочь — преступление. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Герцогиня может и забудет, а вот герцог — никогда. Но речь сейчас не об этом.

— Так ты это назвал — срывом?! — вырвалось громче, чем планировалось. — Ты видел их, Хогард! Та женщина… рыдала, будто её рвут на части. Я хотя бы попыталась! А ты стоял, словно статуя!

Он напрягся, челюсть задвигалась под кожей.

— Я выполняю долг. Как и ты должна.

— Долг? — я засмеялась, и звук вышел горьким, чужим. — Их долг — забирать детей для богов, а наш — смиренно молчать?

Он двинулся ко мне, вдруг оказавшись так близко, что я почувствовала тепло его дыхания и тот самый, едва ощутимый аромат сладковатой древесины и освежающего цитруса. Его глаза вспыхнули — нет, не гневом, а чем-то глубже, диким и раненым.

— Ты не знаешь, что значит терять всё! — Сказал он так, словно видит во мне лишь избалованную девчонку, живущую свою лучшую жизнь. Острая боль, словно кинжал, резанула сердце, прежде чем оно с гулом ухнуло вниз. Челюсти сжались, взгляд заледенел.

— О, поверь мне! Я знаю. — Твердо произнесла я. Горло саднило, будто слова превратились в осколки стекла и царапали мою плоть изнутри, слетая с губ. — Я потеряла любимых родителей. Потеряла детство. Счастье. Свободу. Возможность любить и выбирать своё будущее! И я обязана служить высшей, понятия-не-имею-какой, цели, во имя, хрен-знает-чего! Так что не смей обращаться со мной как с наивным ребенком! — Выпалила я, тяжело дыша. Воспоминания о кошмаре и событиях той злополучной ночи новой волной боли сковали сердце. Вдобавок ко всему, только что я обнажила свои чувства перед Хогардом, и теперь ощущала себя голой на ветру.

Лунный свет освещал его лицо-маску, но глаза… Боги, почему я раньше не замечала? В них была та же боль, что грызла меня. Горе, густое и глубокое, как смола, и гнев, острый, как зазубренный клинок.

— Я потерял сестру, — произнес Хогард после секундного молчания.

Воздух вырвался из лёгких, будто он ударил меня в грудь. Слова повисли между нами, хрупкие, как лёд на весеннем озере.

— Как она погибла? — прошептала я, хотя знала: спросить значило переступить незримую черту.

Хогард отвернулся, устремив взгляд в темноту.

— Засада. Мы были… — он сжал зубы, переформулируя. — Она верила, что можно договориться с врагами. Я пытался её остановить.

— И ты винишь себя, — сказала я, и это не было вопросом.

Он засмеялся — горько, как будто глотал осколки стекла.

— Вина — непозволительная роскошь для таких, как я.

— Думаю, ты слишком плохого мнения о себе.

— Ты слишком много думаешь, принцесса.

— А ты недостаточно, — фыркнула я, и, скрестив руки на груди, отвернулась.

Слова Хогарда: «ты слишком много думаешь», — повисли в воздухе. Привычно колючие, но теперь в них слышалось что-то иное. Не просто отстраненность или раздражение, а усталое эхо собственных мыслей, отраженное в каменном колодце его души. Мы оба заперты в своих крепостях вины и долга, только стены у нас разные.

Я вновь посмотрела на него — не на доспехи, сверкающие холодом под луной, не на сжатую челюсть воина, а на тень в его глазах. Ту самую тень, что я увидела мгновение назад. Тень потери, которая грызла и его изнутри, как грызла меня все эти годы.

Почему-то захотелось прервать угрюмое молчание. Но вместо слов я сделала шаг. Не вызов, не попытка оттолкнуть или заставить отступить, как раньше. Просто… шаг ближе. К человеку, который тоже знал, каково это — чувствовать себя виноватым за то, что выжил. За то, что не смог спасти.

Лунный свет упал на его переносицу, высветил тонкую сеть морщин у глаз — следы не только битв, но и бессонных ночей, полных тех же вопросов, что мучили меня.

— Ты тоже размышляешь об этом, Хогард? — прошептала я, и голос звучал чужим, лишенным прежней ярости, просто… усталым и правдивым. — Размышляешь о том, что можно было сделать иначе? О том, как спасти тех, кого уже не вернуть? Или… как не дать забрать следующих?

Он не ответил. Не отступил. Его взгляд, обычно острый, как клинок, смягчился, стал глубже, будто вглядывался не в меня, а в отражение собственной боли, внезапно узнанной в другом. Тишина часовни сгустилась, но теперь она была не враждебной, а тяжелой, как воздух перед грозой, когда напряжение вот-вот разрешится чем-то неизбежным.

Потом он опустил глаза, будто снимая маску, хоть и на миг. Его ладонь непроизвольно сжалась, а потом разжалась — жест, полный немого вопроса и признания.

— Прин… — начал он, и в этом слове, обычно звучавшем как холодное напоминание о дистанции, вдруг послышалось что-то неуверенное, почти человеческое. Он запнулся, искал слова. — Мира… — поправился он тихо, и мое имя на его устах прозвучало как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке. Не примирение, нет. Но… признание. Признание того, что я — не просто обязанность или символ, а живая рана, как и он.

Я не улыбнулась. Не кивнула. Но напряжение в плечах, копившееся годами, слегка ослабло. Воздух все еще пах пылью и пеплом, но сквозь него пробивался едва уловимый аромат его кожи — древесина и цитрус, странно теплый и живой. Он стоял так близко. И впервые его близость не вызывала желания отпрянуть или ударить. Она была… просто фактом. Тяжелым, неудобным, но общим.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он наконец, голос стал глуше, лишившись привычной стали, но обретя новую твердость — не приказа, а предостережения союзника. — Герцогиня… и другие. Они не спят.

— Знаю, — ответила я со вздохом, и мои слова тоже были лишены прежнего вызова. Была лишь усталая решимость. Но теперь я знаю, что я не одна в этой темноте.

Я встретила его взгляд. В карих, почти черных в полумраке глазах не было ответной улыбки. Но была тень чего-то нового. Еще не доверия. Но… уважения? Понимания? Признания, что наши крепости стоят на одной и той же проклятой земле? Да. Именно это. И в этом признании, в этой тихой общности потерянных душ, лед не треснул, пока нет. Он просто… перестал быть таким абсолютно непроницаемым. По нему пошли первые, почти невидимые трещины. И сквозь них подул ветер перемен. Холодный, резкий, но живой.

— Идем, — просто сказала я, поворачиваясь к двери. И на этот раз, когда его шаги зазвучали за моей спиной, это не было преследованием. Это было сопровождением. В ту же неизвестность. Но уже не в одиночку.