Читать книгу Сродники - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Ночь опустилась на Грейвуд-Холл тяжко, точно крышка гроба. Уильям отбыл ещё засветло, но подношение его осталось. Белые, налитые ядом сладости, розы замерли в высокой хрустальной вазе, кою я водрузила на туалетный столик без спроса. Их дух был столь неистовым, что просачивался в коридоры и под запертые двери, достигая моей каморки, где я застыла на краю постели, внемля тишине. Я ведала: она не почиет. Она простерта в темноте, считая удары сердца, что гулко отдаются в висках. Точно гвозди вбивают в дерево её будущего.

Я слышала её мерные шаги — от угла к углу. Скрипнуло ложе, когда она поднялась. После — шелест к окну. И долгое, вязкое безмолвие, разрываемое лишь завыванием ветра в дымоходе да редкими щелчками остывающих половиц. Я знала каждую жалобу сего дома, каждый его вздох. Сейчас она замерла у стекла, всматриваясь в марево; она алкала того, чего не сыскать под этим сводом.

Она ждала.

Розы источали дух увядания. Я осязала сей запах даже сквозь каменную кладку — приторный, душный, уподобляющийся эссенции из лавки бальзамировщика, где весна мешается со смертью. Срезанные на рассвете, в тепле покоев они уже начали клонить головы к хрусталю, точно казнённые, выставленные на позор. Уильям оставил их как напоминание о своём праве, о своей власти, о грядущей жизни в Сендфорд — Мэноре. Но Арабелла зрела в них лишь тлен. Прообраз той смерти, что поджидает её в его доме, под сенью его безупречных и пустых речей.

Ветер донёс из недр болота хлад и сырость. Створка окна отозвалась резким скрипом, прорезавшим ночь подобно выстрелу. Воздух ворвался в комнату, неся с собой запах, памятный мне с сиротства. Тот самый дух мокрой земли и гниющих корней, тяжёлая влага, что восстаёт из трясины и ложится печатью на всё живое. Но ныне в нем пульсировало иное — горькое, животное, властное. Деготь. Конский пот. Дубленая кожа. Он.

В комнате воцарился слух. Арабелла застыла у окна; дыхание её — рваное, порывистое — выдавало страх упустить миг, когда тишина родит звук. Ветер опал, и в безмолвии пронёсся выдох — не стон, а подобие крика, задушенного в зародыше.

Дверь каморки приоткрылась, впуская полоску света в коридор. Створка соседних покоев была сомкнута, но видение вставало насквозь: босая, в одной сорочке, с распутной волной волос, она впилась взором в марево. И он был там. Он замер внизу, подле конюшни, не сводя глаз с окна. Без зова, без жеста, не чиня ни единого движения, коим мог бы выдать себя дозорному. Он просто ждал.

Снова наступила темнота. Ладони стиснули колени столь неистово, что ногти вошли в плоть. Шаг навстречу был бы ложью. Бесполезно требовать: «Запри окно, отринь видения, предайся сну». Бессмысленно предостерегать: «Сей путь ведёт в бездну». Ибо ей ведомо всё: и то, что можно было бы глаголать, и то, что следовало утаить. Известно: мать её замирала у сего же стекла, взирая на ту же трясину. И мать ушла. Не в туман и не к тому, кто алкал её, — а в сырую землю, оставив лишь свиток в недрах бюро да зов в крови.

Дом дышал в темноте. Стонали балки под грузом ночи; ветер, утомившись, шелестел на наречии, внятном лишь стенам. В этом шёпоте бился извечный ритм — тот самый, коим Арабелла мерила комнату, коим сердце её отстукивало такт с чем-то, затаившимся в тумане. Веки сомкнулись, чтобы не видеть отсвета свечи, но огонь горел, а он там, внизу, не отрывал от него взора. И ничего уже нельзя было изменить.

Пальцы, сжимавшие подоконник, онемели. Дыхание оставляло на стекле влажное пятно — оно таяло и возникало вновь, точно мерный пульс или счёт уходящим минутам. В туманной глубине дрожало отражение: бледное, размытое, чужое. В белой сорочке, с распущенной волной волос, Арабелла казалась себе призраком, застрявшим меж мирами. Одним — где Уильям дарит розы и сулит Лондон, и иным — где воздух густ от дёгтя, а внизу, у конюшни, недвижно замер чужак.