Читать книгу Сродники - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 9

Марево подступило к самым стенам Грейвуд-Холла ещё затемно. Едва я разомкнула ставни, мир за стеклом истаял — осталась лишь молочная кисея, сквозь кою едва угадывались очертания конюшен: смутный излом крыши да мутное пятно света в окне, где он, должно быть, уже заступил на службу. Сей человек, мнилось, вовсе не ведал сна. Или почивал иначе, нежели мы.

Дом пробудился больным. После вчерашнего ужина, после той натянутой, звенящей тишины, что пролегла меж Арабеллой и Ричардом, Грейвуд затаил дыхание. Слуги шествовали на цыпочках, изъяснялись шёпотом. Старый Джон, сказывают, истово перекрестился, когда Дамиан предстал на рассвете, и отступил в тень, пропуская его к колодцу — не из почтения, но из суеверного страха, с коим деревенский люд обходит непостижимое.

Я восходила по лестнице с подносом. Чайник, фарфор, сахарница, крохотный кувшин сливок и сдобная булочка в сахарной пудре — всё, как жалует Арабелла. Но ныне сие «извечно» было кривдой. Такой же ложью, как вчерашние глаголы об «оступившейся в саду», о грязи, коя смоется, и о мире, коий восстановится. Скверна не сошла.

Она не смыкала глаз. Застыла у окна в той самой сорочке, в коей я оставила её в сумерках; волосы рассыпаны, длани покоятся на коленях, точно пред исповедью. Взор устремлён в туман, туда, где тлел огонёк конюшни, где пребывал он. Ни движенья при моем входе, ни единого звука. Лишь профиль — бледный, заострившийся, отмеченный тем лихорадочным румянцем, коий не желал угасать, точно внутри неё полыхало пламя.

Ныне мы и станем душить его. Всеми средствами, кои нам подвластны: костяным корсетом, пудрой, пристойными глаголами и той правильной улыбкой, что сулила ей жизнь за порогом Грейвуда в лице Уильяма Хоторна. Он уже, верно, покинул Сендфорд-Мэнор; подковы его скакунов рокочут по мокрому тракту, а карета, вычищенная до зеркального блеска, отражает серое недужное небо. Он везёт ей розы. Неизменно везёт розы.

— Нынче прибудет Уильям, — произнесла я, водружая поднос на мрамор столешницы. Голос мой прозвучал глухо, чуждо, точно я возвещала не о визите жениха, а о часе казни. — Пора готовиться. Я поднесла настой. Испей, согрейся, после совершишь омовение и облачишься. Он явится к полудню. Или ранее. Ты ведь ведаешь Уильяма — он неизменно поспешает прежде, нежели его востребуют.

Она медленно оборотила лик. Бледность её была болезненной, отмеченной тем неугасимым румянцем и губами, кои она терзала вчера в недрах конюшни; на нижней запеклась тонкая тёмная нить крови. Очи — исполинские, бездонные провалы. В них застыло то самое выражение, что я зрела десятилетия назад, когда её мать замирала у сего же окна, вперив взор в те же топи, в ожидании того, кто явился из тумана и увлёк её за собой.

— Агнес, -изрекла она ровно, так говорят лишь тогда, когда жребий брошен и спорить более не о чем. — Помоги мне в облачении. Корсет. Я желаю, дабы он был затянут туго. Предельно туго.

Я склонила голову. Из недр гардероба извлекла платье -цвета старой хвои, с зарытым воротом; в нем она вчера предстала пред отцом, тщась сокрыть непоправимое. Нынче оно послужит ей снова. И костяные пластины, и перчатки до локтя. Быть может, если замуровать плоть в шёлк, затянуть шнуровку до хруста и утаить каждый дюйм кожи, то существо, что пробудилось внутри, задохнётся и сгинет?

Арабелла поднялась. Она прошествовала к секретеру -потемневшему от времени, на резных ножках, затаившемуся в углу. Я отворяла его лишь для удаления пыли, ибо там госпожа хранила свои свитки думы Она коснулась его ныне. Неспешно, точно совершала сей ритуал ежедневно, хотя я ведала — она годами не притрагивалась к этим бумагам. С прошлым она, по примеру родителя, предпочитала не соприкасаться.

— Что ты алкаешь обрести, дитя? -вопросила я, и голос мой дрогнул от подступившего страха. Я не ведала тайн сего бюро, но знала: когда-то, в иные времена, её мать так же склонялась над ним, что-то вверяла его недрам и что-то унесла с собой в могилу, не проронив ни слова.

— Не ведаю, — донеслось в ответ. Речь её звучала отрешённо, точно она глаголала не со мной, а с кем-то, застывшим за её плечом. — Нечто важное. Я осязаю… оно здесь.

Лист покинул тайник. Пожелтевший, ломкий, с неровными краями — его сворачивали жадно, вчетверо, и ещё раз, и ещё.

— Что там, дитя? — спросила я, и голос мой прозвучал тише шороха этой бумаги.

Она подняла на меня очи. В них не было страха. Только узнавание.

— Она тоже любила, -произнесла Арабелла. — Того, кого любить запретно. Металась между благопристойным бытием и той, иной участью, что подстерегала в тумане. Она совершила выбор. Совершу и я.

— Ты не ведаешь её выбора, — отрезала я. Голос мой сделался жёстким, сухим; так я увещевала её в детстве, когда она алкала недозволенного. — Она осталась. Покорилась воле твоего отца. Произвела тебя на свет. И угасла в этом доме, в этой самой постели, в окружении стен, кои ненавидела, и воздуха, коим захлёбывалась. Она предпочла правильную жизнь. И приняла смерть. Быть может, не от своего выбора она скончалась, но и не от того, к чему стремилась душа. Она умерла здесь, подле нас, а не в объятиях того, кто ждал её на топях.

— Она не успела, — прошептала она. — Не успела решиться. Или решилась, но не совладала с собой. Или совладала, но не пожелала… Не ведаю. Но мне ведомо её чувство.

Листок исчез в недрах её корсажа, прильнув к самому сердцу. Там письму суждено было лежать клятвой, обетом и свидетельством: она не одинока.

— Облачи меня, — произнесла она. — Уильям поспешает. Я должна предстать готовой.

Я приняла корсет. Тяжкий, с костяными пластинами китового уса, с тугими, безжалостными шнурами. Встала за её спиной. Арабелла вцепилась в край туалетного столика; персты её побелели, костяшки проступили острыми углами. Я начала тянуть.

Лента скользила — узел за узлом, ряд за рядом. Дыхание её сделалось грузным, прерывистым, точно каждый вдох давался с боем; точно кости стесняли не ребра, а самую душу и ту дикую силу, что пробудилась в ней вчера и ныне рвалась вовне. Я тянула, и в сем ритме чудилось иное -будто я не наряжала невесту к визиту жениха, а затягивала петлю на шее осуждённой.

— Ещё, — донеслось глухо, чуждо. — Затяни туже.

Я повиновалась. Еще. И еще. Покуда хрип не вырвался из её груди, покуда ногти не впились в дерево столика, оставляя глубокие борозды. Она застыла прямой, как стрела, уподобляясь изваянию в соборе — мученице, принявшей смерть, но не преклонившей колен.

Мы отражались в зеркале: она впереди, я — за её плечом. В её кулаке, сокрытом складками сорочки, был зажат листок. Правда. Та самая правда, кою я хранила в недрах памяти двадцать лет и кою она обрела сама, ибо кровь взыскует крови.

В дверь ударили. Коротко, сухо. Я вздрогнула, лента скользнула меж пальцев, и корсет, стянутый до предела, сжался ещё яростнее. Арабелла вдохнула, точно от удара сталью.

— Уильям в холле, — раздался голос Ричарда из-за преграды. Тон был ровен, безучастен — так глаголют о погоде или о вещах, лишённых веса. — Он ожидает тебя. Не дразни его терпение.

Арабелла встретилась со мной взглядом в зеркальной глубине. В очах её полыхал вчерашний огонь. И в то же время — хлад. Ледяной, безжалостный хлад. Она была готова сойти вниз, к Уильяму, к его розам, к его пресным глаголам и безупречной любви. Готова исполнить свою роль. Но я ведала: дух её не здесь.

— Я готова, -произнесла она.

Извлекла из шкатулки белоснежные перчатки, натянула их на ладони — перст к персту. Прошествовала к вазе с утренним подношением Уильяма. Розы — тугие, грузные, срезанные в оранжереях Сендфорд-Мэнора на самом рассвете — источали столь приторный дух, что разум мутился. Арабелла избрала одну, поднесла к лику. Я зрела, как вздрогнули её ноздри, вбирая сей «стерильный» аромат. Цветок вернулся в хрусталь, и тут взор мой споткнулся: на её пальце сияло кольцо. Тонкое золото с малым камнем, присланное Уильямом месяц назад в знак обета. До сего часа она пренебрегала его ношением.

— Агнес, -произнесла она, не отнимая руки от дверной рукояти. — Ты последуешь за мной? Будь там, в холле, когда я спущусь.

Я лишь молча склонила голову. Створка отворилась, и тяжёлый шёлк цвета хвои зашелестел по косяку. Высокий ворот платья скрывал её шею до самого подбородка, превращая Арабеллу в подобие строгой статуи. Она направилась к лестнице. Стан оставался прямым, шаги -размеренными, но в каждом движении угадывалось то напряжение, с каким ступают по тонкому лезвию стали.

Я прильнула к окну. Внизу, у парадного входа, замер экипаж Хоторна. Чёрный лак сиял зеркальным блеском, слепя глаза даже в это туманное утро. Скакуны били копытами в мокрый гравий, и вся эта роскошь с гербами на дверцах казалась чужеродным телом здесь, во дворе, пропитанном дёгтем и сырой землёй. У коновязи застыл Дамиан. Он сжимал узду гнедого и, не мигая, взирал на крыльцо. Его не занимал ни блеск кареты, ни суета слуг. Он ждал только её появления.

Уильям покинул недра экипажа. Светло-серый сюртук, трость, шляпа, снятая в безупречном поклоне. В руках он сжимал подношение -охапку роз, столь бледных, что они мнились призраками в мареве рассвета. Казалось, сладость этих цветов проникает сквозь преграду стекла.

Внизу грохнула створка. Голос Ричарда наполнил холл уверенной силой хозяина. Ему отозвался Уильям — его речь звенела тем бездумным счастьем, какое бывает лишь у людей, не знающих о близости краха.

Я покинула пост у окна и спустилась в холл. Арабелла застыла у камина подле Уильяма. Он изливал речи о дорожной скуке и о своём нетерпении поскорее узреть её лик. Она внимала, склоняла голову и одаривала его той самой заученной улыбкой, за которой не было ничего, кроме холода. Ричард замер в дверях гостиной; на лице его читалось довольство человека, мнящего, что порядок восстановлен, а дочь снова обратилась в ту послушную тень, какой ей надлежало быть.

Взор мой приковало золото. На левой руке — перстень, надетый нынче впервые. В правой -охапка белых роз. Я смотрела на эти цветы и помышляла о письме под костяным панцирем корсета. Там, у самого сердца, почила тайна. «Я там, на болоте, в тумане, с ним». Свой выбор Арабелла совершила. И я ведала: сего не изменить. Настанет час, и она последует туда — в трясину, к нему. И никакое венчальное злато её не удержит.