Читать книгу 1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Теперь ничто не мешает представить эту рукопись на суд широкой публики. Умирая, автор данного «историко-художественного» сочинения передал его вашему покорному слуге, завещав распорядиться по своему усмотрению. Сознавая несовершенство своего литературного слога и дилетантизм в области исторических познаний, ныне покойный мой друг при жизни наотрез отказывался от публикации настоящего труда, написанного, как он говорил, для собственного развлечения в часы обуревавшей его скуки. Вместе с тем, несмотря на все присущие этому тексту недостатки, нельзя исключать, что он окажется небезынтересным для любителей «нескучной истории». Не претендуя на звание строгого научного исследования (автор никогда не зарывался в пыльные архивы, хотя и был не понаслышке знаком с основными источниками и письменными памятниками рассматриваемой эпохи), представленная работа всё же покоится, насколько это возможно, на прочной документальной основе, преследуя цели в первую очередь просветительские и дидактические, но при этом тяготеет к жанру художественно-развлекательному.

Сам сочинитель определял свою манеру письма как «исторический импрессионизм»: широкими мазками обрисовать конкретный временной период, погрузив читателя в хитросплетения тогдашней злобы дня; при этом чем дольше вы всматриваетесь в представленное полотно, тем рельефнее в вашем сознании проступают причинно-следственные связи, объединяющие в единое целое мозаику казалось бы разрозненных фактов.

Конечно, врождённое отсутствие литературных способностей («медведь на руку наступил», как выражался покойник) не позволило автору полноценно реализовать изначальный замысел, поэтому упомянутая «художественность» заключается здесь скорее не в выразительных средствах, за которые мы обычно ценим искусство, а в относительной свободе и непринуждённости изложения, пускай местами и отягощённого «корявым языком трактата».

Хотя, скажу честно, менее суровые судьи находили, что по своему энциклопедическому размаху (и замаху) произведение приближается к Льву Толстому (почти «Война и мир» или «Анна Каренина», где роман — повод поговорить обо всём), но при этом изложено лёгким, гладко-скользящим и элегантным слогом Тургенева, а ряд приёмов — например, раскрытие героев не через описание, а через их слова и поступки, — явно отсылают к Чехову. Вообразите к тому же, что на всё это наслаивается обильно изливаемая салтыков-щедринская ирония, а тщательность, с которой наш летописец подбирал слова, наводит на мысли о Флобере. Не знаю, насколько такая восторженная оценка соответствует действительности, но как человек, персонально знавший автора, добавлю: иной раз он ещё и бегал, бывало, по комнате, размахивая исписанными листами и крича что-то вроде пушкинского: «Ай да имярек, ай да сукин сын!», из чего можно заключить, что за всей его ложной скромностью скрывалось непомерное честолюбие.

Лично мне показалось куда более интересным другое. Осмелюсь предположить, что самые удачные находки были сделаны в плане композиционном.

Во-первых, это попытка продемонстрировать синхронность и взаимосвязь событий европейской (зарубежной вообще) и отечественной истории — то, чему по какой-то странной причине не уделяют достаточно внимания в наших школах, а зря: умение соотносить одно с другим весьма помогает улавливать общие исторические тенденции. К примеру, при таком подходе бросается в глаза определённое историческое отставание Российской империи от Западной Европы: то, что впервые зарождалось там, через несколько десятилетий или полвека докатывалось и до нас. Взять промышленный переворот с последующей ломкой всей парадигмы социально-экономических отношений: когда у европейцев наступил переход ко «второму индустриальному укладу», мы только начинали полноценно осваивать уже устаревшие технологии. Что с того, что вы вышли в лидеры по производству чугуна, если остальной мир теперь делает упор на сталь и развивает химическую промышленность? Можно ли щеголять статусом «аграрной державы», если соседние «индустриальные» страны и хлеба производят больше, чем вы, хотя, казалось бы, в силу одной только специализации вы должны обладать сравнительным преимуществом. Это же, кстати, объясняет, почему внутри страны оставались невостребованными передовые наработки и изобретения отечественных учёных, скажем, в электротехнике.

Во-вторых, в части собственно российской истории, автору хотелось показать многочисленные связи между её экономическими, внутри- и внешнеполитическими, а также культурными аспектами. Обычно в учебниках эти сферы государственного управления и общественной жизни рассматриваются изолированно, как бы параллельными курсами, что на выходе приводит к неспособности соотнести одно с другим, как бы наложить эти области друг на друга. В результате большой объём исторического материала не укладывается в цельную рамку; оставаясь набором отдельных фактов, имён и датировок, он забывается вскоре после прочтения. Исторические романы, напротив, пытаются осмыслить ситуацию в целом, но, как правило, «отвлекаются» на пространные художественные описания и творческий вымысел. Данная книга — попытка нащупать нечто среднее. С одной стороны, это — не роман: тут нет придуманных персонажей и вымышленного сюжета, а логика повествования напрямую вытекает из массива данных, доступных автору на момент написания работы. Но и учебным пособием эту хронику не назовёшь.

Из этого следует третий пункт: не боясь укоров строгих академиков в пересказе «пошлых исторических анекдотов», сочинитель мог позволить себе с относительной свободой погружаться в раскрытие личных связей тех или иных деятелей, их окружения и черт персонального характера, что помогло сделать рассказ об эпохе более увлекательным, а также объяснить подоплёку принятия тех или иных правительственных решений.

Ну и четвёртое: увязка исторического повествования с наиболее выдающимися произведениями литературы и культуры вообще, привлекаемыми в том числе в качестве своеобразных иллюстраций, чтобы выстроить ещё более крепкий фундамент для лучшего понимания контекста, подтекста и разного рода глубинных смыслов.

О достоверности: практически все приводимые в тексте реплики, цитаты и диалоги приводятся на основе документальных, мемуарных и дневниковых источников. Так, если царь что-то говорит, значит, эти слова скорее всего были зафиксированы кем-то из присутствующих (и тут уже мы полагаемся на их совесть или память); то же касается и других персонажей книги. Вообще, автор, хотя и подвергал материал творческой или стилистической обработке, по большому счёту практически ничего не придумывал; подходя к написанию текста, он руководствовался не заранее сформированными взглядами и убеждениями, а только желанием найти ответ на вопрос: а как оно было на самом деле?

Многое в книге дано сквозь призму населяющих её персонажей, однако воспринимать их оценки нужно осторожно: с поправкой на то, что человек плохо понимает время, в котором живёт, ибо его осознанию доступна только часть окружающей действительности. Напротив, взору потомков, то есть нас с вами, с определённой исторической дистанции открывается то, что было сокрыто от глаз современников, но изнанкой этого «знания задним числом» является то, что из-за больших временных расстояний наше восприятие прошлого как бы затуманивается, мы судим о нём с позиции дня сегодняшнего, тем самым впадая в своеобразную «аберрацию дальности». Пытаясь избежать данной ошибки, автор стал под увеличительным стеклом рассматривать мелкие детали и препарировать эпоху слой за слоем, показывая развитие ситуации в динамике, но при этом не забывая переключаться на более общий ракурс.

Вероятно, кому-то получившаяся картина покажется слишком «нелицеприятной», но это и хорошо: нелицеприятность, то есть беспристрастность и объективность, рождается при отсутствии стремления угодить кому-либо. Историческая правда, как и истина вообще, конечно, понятие весьма зыбкое и относительное, но в попытке хоть как-то её соблюсти можно, во-первых, избегать селективности, не отсеивая «неудобные» факты, а во-вторых, освещать их с разных точек зрения. В данном случае задачи показать кого-то в чёрном или белом цвете не стояло, напротив, интерес заключался в том, чтобы объяснить суть разногласий между противоположными позициями: поставить читателя над схваткой, а не втиснуть его в один из лагерей. Впрочем, ручаться за то, что иной не усмотрит в тексте определённой тенденциозности, тоже не могу, но ответственность за неё решительно перекладываю на современников рассматриваемого периода.

Во всяком случае, думаю, что после этой книги читатель сможет по-новому, более полно взглянуть на представленных в ней исторических деятелей и совершенно по-другому будет воспринимать ключевые произведения русской литературной классики. Ведь сколько злободневности, актуальности и социальной остроты мы не замечаем, читая Тургенева, Достоевского или Толстого. Ну что для нас спор о древних языках, который ведут герои «Братьев Карамазовых»? В общем-то просто более-менее занимательный пассаж, а современники по этому вопросу сходились в ожесточённых идейных схватках.

В целом всё это звучит любопытно, хотя и довольно странно, но что поделать: с одной стороны, последняя воля человека, завещавшего сей манускрипт, — священна, а с другой — мёртвые сраму не имут. Бумага всё стерпела, и теперь главный вопрос в том, хватит ли терпения у живых людей, рискнувших взять в руки этот том.

И лишь теперь, после этих показавшихся мне необходимыми предварительных замечаний, осмелюсь ознакомить уважаемую публику с содержанием данного опуса, завершив пространное вступление словами Александра Блока: