Читать книгу 1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Амнистирование политзаключённых — дело хорошее, ставшее поводом для осушения многих бутылок шампанского, однако главным среди пожеланий беспокоившихся за судьбы отечества людей было — покончить с крепостным правом, в котором усматривался тот корень зла, что сдерживал развитие страны и мешал её дальнейшему прогрессу. Среди помещиков, с возрастающей тревогой следивших за всё новыми либеральными решениями самодержца, в очередной раз начинали ходить слухи, что власть что-то готовит. Московский генерал-губернатор Арсений Закревский даже попросил его величество как-то успокоить местное дворянство. Александр согласился. Обращаясь к благородному собранию первопрестольной, император заявил:

— Я узнал, господа, что между вами разнеслись слухи о намерении моём уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толков по предмету столь важному считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас. Но, конечно, вы и сами понимаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнёт само собой уничтожаться снизу. Прошу вас, господа, обдумать, как бы привести всё это в исполнение. Передайте слова мои дворянам для соображения.

Представители благородного сословия слушали раскрыв рты и не верили своим ушам: царь почти прямым текстом анонсировал уничтожение крепостничества.

По возвращении Александра в Петербург министр внутренних дел Сергей Ланской расспрашивал государя, мол, правда ли, что его величество огорошил московское дворянство такой нежданной вестью.

— Да, и не жалею об этом. Всё будет кончено в шесть месяцев, — постановил самодержец и поручил готовить доклад о положении дел в крестьянском вопросе.

А положение такое — к началу александровского царствования три четверти дворянских имений было заложено и перезаложено. Дворянство год за годом оскудевало, спуская весь доход от поместий, постоянно сокращающийся, на поддержание образа жизни, подобающего высокому статусу господина.

— писал ещё Пушкин, а Некрасов вспоминал, как его отец-помещик пересказывал их родословную:

— Предки наши были богаты. Прапрадед ваш проиграл семь тысяч душ, прадед — две, дед (мой отец) — одну, я — ничего, потому что нечего было проигрывать, но в карточки поиграть тоже люблю…

Выходило, что благородное сословие проело свои дворянские гнёзда, уютные барские усадьбы, выстроенные дедами-орлами екатерининской эпохи, всего за каких-то сто лет — три-четыре поколения. Как напишет потом Александр Блок:

А ведь было время, когда мужикам лишний раз на барина пожаловаться воспрещалось под страхом сибирской каторги. Хочешь — казни, хочешь — отдавай его в рекруты. Приглянулась какая из крепостных девок — твоё барское право. Люди просвещённые, конечно, понимали, что это — чересчур. Ещё император Павел своим «указом о трёхдневной барщине» (1797) рекомендовал помещикам ограничить подневольный труд крепостных. Александр I разрешил проникнутому идеалами гуманизма дворянству и вовсе отпускать своих крестьян на волю, правда, вместе с землёй — так называемый «указ о вольных хлебопашцах» (1803). Ведь без надела мужик себя не прокормит и, паче чаяния, может податься в революцию. Однако кто же из помещиков будет разбрасываться драгоценными десятинами? Николай I учёл ошибку старшего брата и «указом об обязанных крестьянах» (1842) дозволил даровать душам личную свободу, оставляя всю землю в собственности помещика, которую сельские обыватели могли арендовать, продолжая, как и раньше, нести феодальные повинности в виде барщины или оброка. Однако благородное сословие, с каждым поколением всё более проматывавшее родительские состояния и оскудевающее материально, из всех сил пыталось удержаться в высших стратах «приличного» общества, а потому за полстолетия по законам двух Павловичей было отпущено не более 150 тысяч частновладельческих крестьян — менее доли процента. Духу не хватило даже на то, чтобы чётко регламентировать обязанности крестьян перед их господами: озвученную инициативу, предлагавшую составить соответствующие «инвентари» и тем самым ограничить возможность злоупотреблений, зарубили на корню.

Некоторые сравнивали тяжкое положение крепостных с участью американских чернокожих рабов: что мужики, что негры — и те и другие низведены до состояния бесправных говорящих орудий, благополучие которых зависит лишь от воли доброго барина. Тема рабства горячо обсуждалась не только у нас, но и в Соединённых Штатах, а также в Европе. Особую актуальность она получила после выхода в свет книги американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852), которая стала фактически манифестом аболиционистов, выступавших за отмену рабовладения. При Николае нашумевший роман был негласно запрещён как подрывающий устои государства и религии, а с воцарением Александра стал свободно печататься в русских журналах. В 1857 году он появится на страницах «Русского вестника», а затем — в «Современнике». Барон Николай Врангель — сын высокопоставленного николаевского администратора и крупного помещика одного из уездов питерской губернии — на тот момент был ребёнком, но сохранил в своих воспоминаниях эпизод семейного чтения этой книги. Рассевшись в большой зале барской усадьбы, взрослые сёстры поочередно читали вслух, гувернантка вместе со злой и строгой тёткой слушали, а в углу затаив дыхание прятались младшие дети.

«Большие возмущались рабовладельцами, которые продают и покупают людей, как скотину, плакали над участью бедного Тома, удивлялись, как люди с нежным сердцем могут жить в этой бессердечной Америке.

— У нас тоже продают и покупают людей, — фистулой сказала Зайка.

— Что за глупости ты болтаешь? Откуда ты это взяла? — сердито спросила сестра.

— Продают, — упорно повторила Зайка.

— И бьют, — поддержал я Зайку.

— Перестань болтать вздор. Где ты видел, чтобы кого-нибудь били? Разве тебя когда-нибудь били?

— Нашего конюха Ивана высекли, а вчера отец…

— Как ты смеешь так говорить о своём отце, сморчок! — сказала тётя Ехида.

Видя, что я вызвал гнев тётушки, Зайка храбро бросилась мне на помощь:

— А разве папа не купил Калину?

— Это совсем другое дело. Папа его купил потому, что офицер был беден и ему были нужны деньги.

— Это неважно. Важно, что человека продали и купили, как и в Америке.

— Это ничего общего с Америкой не имеет, — сказала тётя.

— Имеет, имеет, — сказал я.

— Негров привезли издалека, их насильно оторвали от их любимой родины, а наши мужички русские, как и мы, — сказала старшая сестра.

— Моя дорогая, ты совершенно напрасно пытаешься объяснить этим бесстыдным детям то, что ясно, как божий день, — сказала тётя.

— Не отлынивайте, — сказал я. — А почему конюха высекли?

— Он заслужил. Но его наказали не из жестокости, как бедного Тома.

— А почему отец…

— Что?! Да как ты смеешь осуждать отца! — крикнула Ехида и встала. — И тебя за это нужно высечь. Я сейчас пойду к отцу…

— Оставьте, тётя, — сказала Вера, — а вы — марш в детскую в угол.

Так мы и не узнали конца истории бедного Тома, которого нам так было жалко. Зато мы были наказаны за правду».

Суть вопроса без труда схватывали даже дети, а устами младенца, как известно, глаголет истина. Понимали это и взрослые, другое дело, что не каждый дерзал произносить правду вслух и называть вещи своими именами. Однако в целом вся более-менее просвещённая публика, включая самих душеприказчиков, сходилась во мнении, что крепостных нужно освобождать. Если раньше это был вопрос христианской морали, то теперь дело переходило в финансовую плоскость: основанные на дармовом труде помещичьи хозяйства становились экономически неэффективными. Российское сырьё на внешних рынках уже начинало проигрывать дешёвому и качественному товару английской промышленности. Вопрос был в другом — а как освобождать? Предварительно наделив землёй или пустив по миру с голым задом? Издержками второго пути было то, что не только помещики, но и крестьяне считали землю своей.

Когда-то давно государство, не имея чем платить воинам и чиновникам, прикрепило мужиков к земле, а землю с мужиками пожаловало дворянам за их службу на благо отечества. Получалось, что крестьянство своим трудом кормит дворянство, благородное сословие свершает ратные подвиги и служит государю, а тот держит ответ перед богом. Это — модель тяглового государства, в котором каждое сословие тянет свою ношу. Однако вот уже почти сто лет, как дворянство получило вольность от службы, но продолжало пользоваться всеми привилегиями. Соответствующий манифест Петра III был подписан 18 февраля 1762 года — с тех пор в мужицкой среде не переставали ходить слухи и о крестьянской свободе.

1857 — тайный комитет для подготовки реформы. В январе 1857 года Александр II повелел учредить негласный комитет по крестьянскому вопросу, в котором собрал высших сановников империи под председательством Алексея Орлова, новоиспечённого князя и главы царского правительства. Многие из вельмож помнили ещё николаевские секретные комитеты, а потому принялись действовать по старинке. Обычно было так — сначала подшивали многочисленные материалы, потом на их основе готовили соображения, как лучше провернуть: так или эдак, а в конце, сойдясь на том, что крепостничество — безусловное зло, выдавали какую-нибудь паллиативную припарку и откладывали дело в долгий ящик. Глядишь — прошёл десяток лет, а ничего и не поменялось. В общем, в бюрократическом ворохе бумаг удавалось заматывать любую царскую инициативу, а если государь настаивал, то его пугали революцией. В данном случае настойчивость императора переходила всякие границы, поэтому ушлые царедворцы поспешили провернуть интригу, результатом которой стало то, что главный специалист империи по крестьянскому вопросу — бывший министр государственных имуществ и реформатор государственной деревни граф Павел Киселёв в состав секретного комитета не вошёл. Когда поползли первые слухи о грядущих переменах, его сиятельство сосватали послом в Париж. Пост, безусловно, важный, но главные вопросы сейчас решались не там.

Освободившееся место во главе мингосимуществ отдали старому генералу и опытному администратору Михаилу Муравьёву, который выступал за «постепенное» решение аграрного вопроса. В переводе с бюрократического на общедоступный язык это значило — отложить реформу, уже давно назревшую и перезревшую, ещё лет на десять, руководствуясь известным принципом, гласящим, что либо шах помрёт, либо ишак сдохнет. Впрочем, в непосредственную сферу ответственности «госимуществ» входили только крестьяне, принадлежавшие казне, а в отношении частновладельческих, тех самых крепостных, направляющая роль принадлежала другому ведомству — министерству внутренних дел, поэтому противникам преобразований всё равно приходилось держать руку на пульсе.

Спустя полгода, летом 57-го, во время визита Павла Дмитриевича в Петербург, Александр жаловался, что дела в комитете продвигаются туго.

— Крестьянский вопрос меня постоянно занимает, — откровенничал самодержец. — Надо довести его до конца. Я более чем когда-либо решился и никого не имею, кто помог бы мне в этом важном и неотложном деле. Напротив, ото всех только и слышу, что о препятствиях и опасениях.

Поскольку комитет был секретный, то знали о нём лишь на самых верхних этажах российского государственного здания, но отнюдь не спешили, поэтому император постоянно думал, во-первых, действительно ли нужно доводить затеянное дело до конца, а во-вторых, если да, то как сдвинуть его с мёртвой точки. Очевидно, на следующем этапе вставал бы вопрос о вовлечении в процесс широких кругов дворянства и выводе обсуждения в публичную плоскость. Но как это будет воспринято помещиками? Нужно было прощупать общественные настроения. Принимая недавно избранного предводителя тверского дворянства Алексея Унковского, спешившего представиться государю, император не преминул поинтересоваться его мнением насчёт крестьянского вопроса. Впустив посетителя в свой кабинет, царь подошёл к дверям и щёлкнул замок.

— Теперь патриархальные отношения между помещиками и крестьянами должны уничтожиться, — заговорил самодержец почти шёпотом, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что кто-то может подслушать, — надо подумать об изменении этих отношений. Надо надеяться, что дворянство пойдёт впереди. Как думаете, чего можно ожидать?

— Полагаю, ваше величество, что едва ли можно ожидать бунта от человека, которого только что освободили.

В ответ Александр засмеялся. Меньше всего он опасался бунта крестьян, а более ожидал какого-нибудь фортеля от помещиков, которые и пугали его мужицкой революцией.

— Надеюсь на содействие дворян. Необходимо улучшить положение крестьянства, — намекал царь на желательность освобождения с землёй.

А между тем, всё, что были готовы дать мужикам «лучшие государственные умы», ограничивалось «птичьей свободой», да и за последнюю они собирались содрать с крестьянина три шкуры. Это категорически не устраивало императора, который понимал, что с безземельным крестьянством революции действительно не миновать.

Тайное становится явным — рескрипт Назимову. Время шло, вопрос упирался в жадность и скудоумие помещиков, а земля русская полнилась слухами, пугавшими рядовое дворянство и возбуждавшими нетерпение просвещённой части благородного сословия.

— вопрошал в это время Фёдор Тютчев, посещая родовое гнездо Овстуг, на Брянщине. Стихи напечатает его зять Иван Аксаков в очередной книжке славянофильской «Русской беседы».

Виленский генерал-губернатор Владимир Назимов, до начала административной карьеры служивший в гвардии и некоторое время входивший в свиту тогда ещё великого князя, а потому лично знавший нынешнего государя, устал от шушуканий, перешёптываний и передававшихся из уст в уста кривотолков и поздней осенью отправился за разъяснениями в Петербург, чтобы узнать всё из первых рук. С собой он привёз адрес на высочайшее имя, в котором литовско-белорусское дворянство, желая подстраховаться и выбирая меньшее из зол, выражало готовность без промедления предоставить крестьянам свободу — при условии, что правительство не тронет ни одной десятины помещичьих угодий. Этот адрес в буквальном смысле пришёлся ко двору. Александр, отвергнув идею освобождения крестьян без земли, ухватился за него и велел своим министрам — внутренних дел Сергею Ланскому и государственных имуществ Михаилу Муравьёву — готовить ответную бумагу. Смысл её сводился к «рекомендации»: мол, создавайте губернские комитеты из числа местных помещиков и присылайте в столицу свои идеи по поводу крестьянской реформы. Дабы разгулявшаяся мысль не ушла в безграничный полёт фантазии, к рекомендации прилагались соображения царя, которыми можно (и нужно) было руководствоваться. Они очерчивали рамки желаемого. Во-первых, личность крестьянина свободна по умолчанию — это даже не обсуждается. Во-вторых, земля — собственность помещика, что тоже сомнению не подлежит, но крестьянство должно получить свой приусадебный надел, за который будет платить выкуп, а до его уплаты будет, как и раньше, отрабатывать аренду занимаемого участка. Если предложенная формула помещикам не по душе, то они должны представить аргументированное обоснование своей позиции — что в реалиях самодержавного государства значило бы бросить вызов воле монарха.

В ноябре копия императорского рескрпита Назимову с сопроводительным комментарием министра внутренних дел была разослана по всем губерниям «для сведения» на случай, «если бы дворянство вашей губернии изъявило подобное желание», а в декабре документ официально опубликовали в газетах. На первый взгляд, император ничего не повелевал, но в то же время власти недвусмысленно давали понять, что процесс запущен, а оставаться в стороне — себе дороже, ведь всегда найдётся кучка либералов, которая, дай им волю, освободит твоих крестьян и подарит им сокровенные десятины.

Делать нечего. Дворянство стало организовываться в губернские комитеты, а заседавший в столице негласный комитет потерял секретность и стал именоваться главным комитетом.

1858 — борьба в губерниях. Настроения на местах царили аховые — казалось, что всё пропало и единожды заведённый предками вековой порядок, которым жили — не тужили отцы и деды, уже не будет прежним.

— Ну всё, господа. Финита ля комедия, как говаривал Михал Юрич Лермонтов. Концерт окончен! Это не реформа, это смертный приговор нам подписан. Одно утешает — на фонарных столбах висеть будем рядом с реформаторами!

— Это что ж получается, теперь крестьяне делаются сами вроде помещиков?

Нужно сказать, что мелкопоместное дворянство тогда составляло почти половину душевладельцев, в руках которых, однако, находилось лишь несколько процентов всех крепостных. Крупные помещики, наоборот, составляли всего несколько процентов от числа дворян, но владели примерно половиной крестьянского «поголовья». Оба этих слоя выступали против реформы. Верхний терял основу богатства, нижний — последние крохи. Либералы, ратующие за освобождение крестьянских душ, происходили из числа помещиков средней руки.

В ходе разгоревшейся полемики предводитель дворянства петербургского уезда и один из вождей консервативной партии Николай Безобразов выступил со своего рода крепостническим манифестом, доказывая что ничего путного из этой затеи не выйдет:

«Россия родилась не вчера, и опочит, вероятно, не завтра, а потому ни пелёнки ей не пристали, ни костылей для неё не нужно. Государственная её жизнь развивается уже без малого тысячу лет; в течение этого времени она выработала свой гражданский быт и выразила в нём свой дух, свои самобытные начала (или свои принципы, как говорят наши радикалисты). К числу этих начал принадлежит коренной устав наших вотчинных отношений, который проявляет связь двух сословий. Из них одно, высшее, олицетворяет местную правительственную силу, а другое, подведомственное, силу производительную. Связь между сими сословиями тверда и велика. Это понятно: просвещённый ум, капитал и предприимчивость связуются естественными узами с непосредственным трудом, прямым возделыванием и работою телесною».

Тем не менее напуганные душеприказчики от греха подальше спешили переселить крестьян на отшибы с землицей похуже, сократить их наделы или записать в дворовые, которые, как известно, вообще лишены какого-либо имущества. Другие, опасаясь народного восстания, даже боялись летом ехать к себе в деревню, а кто-то и вовсе собирался переждать этот, как им казалось, театр абсурда, за границей.

Так гласили сочинённые кем-то стихи. Они были напечатаны в «Колоколе» и очень точно передавали распространившиеся в дворянской среде панические настроения, нашедшие отражения и в литературе того времени.

— А жаль, если господам помещикам бывшие их крепостные и в самом деле нанесут на радостях некоторую неприятность, — говорил персонаж Фёдора Достоевского, проводя указательным пальцем вокруг шеи.

— Это нисколько не принесёт пользы, — возражал собеседник. — Мы и без голов ничего не сумеем устроить, несмотря на то, что наши головы всего более и мешают нам понимать.

Опасения не совсем беспочвенные — в течение года то тут, то там вспыхивали крестьянские волнения, но это ещё на фоне войны началось, да и на революцию и пугачёвщину они не тянули.

Царь летом два месяца колесил по стране, лично агитируя помещиков за реформу и в то же время осаждая не в меру рьяных её проповедников, дабы не будоражили наиболее впечатлительные умы. С его подачи открытое обсуждение крестьянского вопроса в печати находилось под запретом.

— Есть стремления, — разъяснял император в разговоре с Александром Никитенко, университетским профессором и цензором образовательного ведомства, вовлечённым в процесс реформирования цензуры и создания комитета по делам печати, — которые не согласны с видами правительства. Надо их останавливать. Но я не хочу никаких стеснительных мер. Я очень желал бы, чтобы важные вопросы рассматривались и обсуждались научным образом; наука у нас ещё слаба. А «лёгкие» статьи должны быть умеренны, особенно касающиеся политики.

Как итог, публицистам приходилось писать про «устроение отношений между помещиками и крестьянами», «улучшение сельского быта», «экономические преобразования» и «рентабельный труд», но все всё понимали. Другая категория общественных и государственных умов предпочитала не размениваться на статьи в журналах, пытаясь повлиять на мнение публики, а адресовала свои мысли напрямую хозяину престола. Вообще, в это время любой уважающий себя деятель считал непременным долгом представить на суд государя собственный проект реформ, коих за несколько лет были написаны десятки. Большое количество соображений на этот счёт выходило из либерального окружения великой княгини Елены Павловны и великого князя Константина Николаевича.

Елена Павловна была вюртембергской принцессой, родом из Штутгарта. Утончённая любительница прекрасного, воспитанная на идеалах просвещения, она состояла в браке с великим князем Михаилом, дядей нынешнего царя, которого знали как человека хорошего, но с натурой грубого и ограниченного солдафона. После скоропостижной кончины своего благоверного в 1849 году великая княгиня осталась единоличной владелицей великолепного Михайловского дворца (где сегодня размещается Русский музей) и, уже давно слывя покровительницей искусств, стала хозяйкой либерального салона, который, собираясь каждый четверг, служил главной площадкой столицы для обсуждения насущных и животрепещущих вопросов политики и культуры, а также общения дворянской интеллигенции и придворных кругов. Среди вхожих в высшие сферы государственной власти имелось мощное либеральное крыло, настроенное на поддержку реформ.

Прежде, в николаевское царствование, главным «рассадником» этой «либеральной бюрократии» являлось Второе отделение императорской канцелярии, некогда возглавлявшееся Михаилом Сперанским, потом эту роль подхватило министерство государственных имуществ в бытность его главой графа Павла Киселёва, а теперь центром притяжения просвещённого чиновничества стало морское министерство, возглавляемое братом государя Константином Николаевичем. Поскольку Александр II родился, когда отец его ещё не имел прав на корону, а Константин появился уже в семье императора, поговаривали, что именно младшему брату полагалось восседать на престоле. Однако великий князь с детства был определён по морской части, к концу царствования августейшего родителя его высочество дорос до чина генерал-адмирала — это как фельдмаршал, только на море — и, встав у руля родного ведомства, принялся за реформирование русского флота, нуждавшегося в переходе с деревянно-парусных кораблей на винтовые фрегаты и стальные пароходы.

Первой мерой августейшего министра было: сократить штат адмиралтейства, ибо «не флот существует для администрации, а администрация для флота». Во-вторых, сэкономленные средства предписал пускать на дальние морские плавания, потому что моряки должны учиться, а государство — демонстрировать свой великодержавный флаг. Третье нововведение касалось организации современного отечественного кораблестроения, независимого от иностранных верфей. К слову, к концу крымской кампании Черноморский флот перестал существовать как явление, а из двухсот кораблей Балтийского флота лишь девять относились к классу пароходофрегатов — и то большей частью колёсных, оказавшихся тупиковой ветвью развития, потому что будущее было за гребными винтами. Начинать приходилось практически с нуля — и пока мы осваивали производство винтовых фрегатов, судов ещё деревянных, западные державы уже переходили на броненосные крейсера, призванные обеспечить господство на море.

В общем, дел у Константина было невпроворот. Что характерно, если все романовские отпрыски чтили парадно-мундирную сторону военного дела, то этот, хилый и близорукий очкарик, с детства пропадал за чтением книг, хотя жил в Мраморном дворце — знаменитом, но успевшем пообветшать классическом творении Антонио Ринальди, вытянувшемся вдоль Дворцовой набережной. Казалось бы, под боком Марсово поле, где постоянно проходили гвардейские смотры, ан нет: великий князь больше увлекался всякими вольнодумными идеями. Вокруг себя его высочество собрал целую команду соратников, которые и образовали кружок «либеральных бюрократов» или, как их ещё называли, «константиновцев». Изначальным их пристанищем служили стены Русского географического общества, инициатором создания которого ещё во времена николаевского царствования выступил адмирал Фридрих фон Литке, наставник великого князя и будущий президент Академии наук, а его воспитанник — Константин — стал первым председателем РГО. В качестве рупора реформистских идей «либеральные бюрократы» использовали официальный печатный орган ведомства — недавно основанный журнал «Морской сборник». Моряки вообще народ просвещённый, многие флотские офицеры — англоманы, адепты парламентаризма и буржуазной экономики, а заведённые на флоте порядки не в пример либеральней армейских: исторически дворянская элита шла в гвардию, знать попроще — в армию, а помещики, чьё состояние не превышало десяток-другой душ, определяли своих чад, не страдавших от излишка барских замашек, в моряки. Всё это накладывало отпечаток на атмосферу, царившую в министерстве.

1859—60 — борьба в центре. В июне 1859 года император торжественно открыл конный памятник Николаю I, установленный на площади между Мариинским дворцом и Исаакиевским собором. Бронзовый всадник со вздыбленным скакуном, который опирается на постамент лишь двумя задними ногами — творение скульптора Петра Клодта, в некотором роде ставшее чудом ваятельного искусства: конные статуи с двумя точками опоры были весьма сложны в исполнении. Однако петербургские обыватели обыгрывали не сложность применённой техники, а расположение монумента — на одной линии с Медным всадником, то есть Петром Великим. «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает», — язвили простолюдины.

Понятно, что царственный сын отдавал дань памяти покойному родителю, однако прогрессивно настроенная публика опасалась, что за этим жестом проглядывается некий политический символизм: уж не благоволит ли Александр Николаевич крепостникам, буквально молившимся на его отца? Во всяком случае публицист Николай Чернышевский — он становился властителем дум, влияя на общественные умы со страниц «Современника» — демонстративно старался обходить монумент, напоминавший о злополучном правлении тирана, за несколько кварталов, чтобы только на него не смотреть. Зато весьма жаловал другой культурный артефакт — годом ранее в город на Неве привезли картину Александра Ива́нова «Явление Христа народу». Художник работал над ней двадцать лет в своей римской мастерской и всё ещё считал её незаконченной. На ней он изобразил толпу людей, собравшихся на берегу Иордана; центральное место среди них занимает Иоанн Предтеча, указывающий на появление Мессии. За его спиной — апостолы, будущие Христовы ученики. Сам Иисус впервые в истории отечественной живописи предстаёт не в виде бога, а скорее как проповедник нового учения, дающего людям надежду на счастье. Собственно, главное тут — даже не сам Христос (он остаётся на втором плане — и это вопиющие нарушение всех устоявшихся доселе канонов), а реакция на его появление. Все простые люди воодушевлены, они ждут «слова свободы», чего нельзя сказать о напуганных господах. Фарисеи — те так вообще не хотят даже взглянуть на Спасителя и остаются к нему спиной. Когда монументальное полотно показали императору, он особо интересовался значением фигуры раба — замученного жизнью мужчины в синей рубахе, который, будучи обязан прислуживать хозяину, пока ещё не может обернуться, чтобы увидеть Христа своими глазами, но безмерно рад одной только возможности услышать его речи, сулящие наступление новой эры в истории человечества. Перед невольником его величество простоял несколько минут, вероятно, размышляя о том самом «крестьянском вопросе». Учитывая, что Россия сейчас стояла на пороге больших исторических перемен, грозивших перевернуть с ног на голову весь освящённый веками уклад общественных отношений, и подданные царя тоже реагировали на эту «благую весть» по-разному, напрашивавшиеся параллели были очевидны. «Революционное» полотно вызвало бурные обсуждения и споры, точку которым поставил сам государь: Александр II соизволил приобрести шедевр для своей коллекции, а его творца даже приставил к награде. Правда, художник об этом уже не узнал: несколько месяцев ему трепали нервы доморощенные академики, не спешившие признавать новые веяния в искусстве, а затем он умер от разбушевавшейся в городе холеры.

Сам же государь, как обычно, на всё лето удалился в Царское Село, временами наведываясь в Петергоф, вернее затерянную в его парках Александрию, где располагалась «частная» резиденция государя, а в Петербург вернулся к началу осени — предстояли, во-первых, празднования по случаю политического совершеннолетия наследника престола, великого князя Николая Александровича, а во-вторых, в имперскую столицу начали съезжаться выборные от губернских комитетов. Спустя два с половинной года после начала процесса при Главном комитете были созданы Редакционные комиссии, которые, получив пожелания с мест, от губерний, должны были составить окончательный текст будущего закона о крестьянской реформе.

Во главе комиссий был поставлен Яков Ростовцев — тот самый дворянин, что когда-то сообщил батюшке нынешнего царя о заговоре декабристов, а потом заведовал вопросами военного образования. Годом ранее он изучал нюансы земельного вопроса в немецких княжествах, вернувшись на родину с «радикальными» взглядами, которые, впрочем, совпали с настроениями царя, которому не терпелось поскорее провернуть со скрипом двигавшуюся реформу. Ростовцев докладывал царю:

— Главное противоречие состоит в том, что у комиссий и у некоторых депутатов различные точки исхода: у комиссий — государственная необходимость и государственное право; у них — право гражданское и интересы частные, они правы со своей стороны, мы со своей. Смотря с точки зрения гражданского права, вся начатая реформа, от начала до конца, несправедлива, ибо она есть нарушение права частной собственности, но, как необходимость государственная, реформа эта законна, священна и необходима.

Когда из Петербурга в Москву приехал близкий ко двору барон Модест Корф, пушкинский однокашник и секретарь крестьянского комитета, которого Александр поставит во главе Второго — юридического — отделения императорской канцелярии, а затем сделает председателем департамента законов Государственного совета и пожалует графским титулом, его встретил пребывавший в отставке царедворец Александр Меншиков.

— Ну, что нового у вас? — спросил бывший глава морского министерства.

— Нового ничего нет, кроме множества новых комитетов, — отвечал Корф, — и ко всякому из этих комитетов приобщают Якова Ивановича Ростовцева.

— Вы Якова Ивановича-то приобщайте, — в свойственной ему острословной манере наставлял сановный адмирал, несмотря на свою просвещённость бывший противником освобождения крестьян, — да не исповедуйте его.

Придать дополнительный импульс реформе было призвано ещё одно кадровое решение. Почти одновременно заместителем министра внутренних дел был назначен представитель «либеральной бюрократии» Николай Милютин. Николай Алексеевич, выходец из семьи московских дворян средней руки, был племянником графа Киселёва, николаевского министра и реформатора государственной деревни, под чьим влиянием и сформировались его взгляды. Всю карьеру прослужил в МВД, где долгие годы занимал пост директора департамента, а обратил на себя внимание запиской, в которой предлагал освободить крестьян с землёй за выкуп. Решающим фактором стало то, что чиновник вращался в салоне великой княгини Елены Павловны, где сблизился с великими князем Константином Николаевичем и министром внутренних дел Сергеем Ланским, который и просил за своего протеже у царя.

— Он же красный, — скептически заметил Александр, подписывая назначение Милютина. К слову, «красным» в придворных кругах считался всякий, кто не был вельможным холопом.

— Ваше величество, ручаюсь за него как за самого себя, — заверил старик, в молодости принадлежавший к декабристским организациям, откуда нахватался азов свободомыслия.

В своей борьбе с крепостниками Милютин, пользуясь покровительством Ланского, Константина Николаевича и Елены Павловны, опирался на двух включившихся в практическую деятельность славянофилов — Юрия Самарина и Владимира Черкасского, ставших частью его команды.

Однако либерально настроенное дворянство, готовое поступиться узкокорыстными и сословными интересами в пользу общего блага, составляло в органах реформы подавляющее меньшинство. Большинство же называло любые преобразования опасными, пугало царя революцией и распускало слухи о том, что государь по своей доброте душевной поддался влиянию очередной любовницы — царь, как и его покойный батюшка, питал особую слабость к женскому полу. Вождями олигархической партии «врагов прогресса», которая, по словам современника, не желала «ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности, — словом, никаких улучшений, о которых после смерти Николая так сильно начало хлопотать общественное мнение», считались глава правительства князь Алексей Орлов, министр юстиции граф Виктор Панин, министр государственных имуществ Михаил Муравьёв, начальник петербургской полиции граф Пётр Шувалов, предводитель столично-уездного дворянства Николай Безобразов, бывший военный министр и шеф жандармов князь Владимир Долгоруков, член Госсовета князь Павел Гагарин, а также отставной глава морского министерства князь Александр Меншиков. Поняв, что придётся расстаться с бесплатной рабочей силой и источником дармовых доходов, консервативные вельможи попытались сделать так, чтобы свобода досталась мужикам дорогой ценой, уплатив которую, сельский житель попадал в экономическую кабалу.

— Ваше высочество, — нападали противники свобод на великого князя Константина, пытаясь найти слабое место в его позиции, — зачем же вы хотите дать крестьянам столько земли? Да ведь мужик не сможет за неё заплатить! Или вы собираетесь обобрать дворянство — эту единственную опору престола — до нитки?

— Правительство возьмёт выкупную операцию на себя. Помещики получат свои деньги, а крепостные будут рассчитываться с казной.

— Интересно! Да где же нашей дефицитной казне, ещё не оправившейся от последствий войны, раздобыть столько денег?

«Да хотя бы продадим Аляску!» — вероятно, подумал в этот момент морской министр и глава либеральной партии, имевший своих людей и в финансовом ведомстве.

Характерно, что подобно тому, как оказалось расколото при обсуждении крестьянского вопроса дворянское собрание, схожим образом началось размежевание в среде интеллигенции — между либералами и демократами.

Тургенев, сообщая о последних российских новостях, писал Герцену: «Не брани, пожалуйста, Александра Николаевича, а то его и без того жестоко бранят в Петербурге все реаки. За что же его эдак с двух сторон тузить? Эдак он, пожалуй, и дух потеряет».

И действительно, узнав о начале реформы, лондонский изгнанник сменил гнев на милость и встал на сторону самодержца, объявив о поддержке его великого почина, даже назвал царём-освободителем, но тут же сам попал под перекрёстный огонь. Демократическо-революционные разночинцы, обычно прислушивавшиеся к мнению «Колокола» и группировавшиеся вокруг «Современника», стали упрекать эмигранта в недостаточной жёсткости, а либеральное дворянство, державшееся за свои поместья и почитывавшее «Русский вестник», наоборот, принялось обвинять в излишнем радикализме. Больше всех в этом отношении отличился Борис Чичерин, вставший на профессорскую стезю и даже принятый в наставники наследника престола. «Либерализм! — восклицал правовед, рассуждая о „современных задачах русской жизни“. — Это лозунг всякого образованного и здравомыслящего человека в России. Это знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений». А между тем владелец вольной типографии всего лишь поддерживал позицию царя. Соответственно, проблема заключалась в том, что император бежал впереди не желавшего шевелиться дворянства, хотя и не дотягивал до чаяний демократической публики, поскольку, как «первый помещик», должен был идти на компромиссы с основной массой благородного сословия.

Тем не менее лондонскую газету читали все — ведь именно в этом запрещённом издании неофициально публиковались и обсуждались в подробностях все проекты крестьянской реформы, пересылавшиеся неравнодушными доброхотами едва ли не с министерских столов. Что же касается государя, то, перефразируя баснописца, выходило, будто его величество рвался в облака, крепостники пятились назад, а реформаторы, по мнению их противников, тянули в воду. Николай Некрасов, не называя имени императора, писал:

Однако вельмож вполне устраивал и старый храм, пускай разрушенный внутри, с протёкшей крышей и облупившимся фасадом, — зато свой.

— Граф, что вы думаете по поводу последних проектов в части крестьянского вопроса? — спросили у одного из членов Госсовета.

— Я враг всех так называемых «вопросов»! — отчеканил старый сановник.

Страсти в комитете и комиссиях кипели нешуточные. Умирая (это случилось в феврале 1860 года), Яков Ростовцев наставлял просидевшего всю ночь у его постели Александра:

— Государь, не бойтесь.

Государь не боялся, но на преобладающие в главном российском сословии настроения, не совпадавшие с намерениями царя, всё-таки оглядывался. Уступая мнению большинства, он поставил во главе Редакционных комиссий Виктора Панина, графа, министра юстиции и убеждённого консерватора, который являлся творцом николаевской системы административного произвола и бесправия в российских судах. Данное назначение породило волну слухов, будто наверху решено отложить реформу до лучших времён, однако следом для сохранения политического равновесия председателем Главного комитета император сделал своего брата Константина Николаевича, крепостниками почитавшегося за державного якобинца.

Обе партии занимались беспрестанным перетягиванием каната, но к концу 1860 года под окрики хозяина престола худо-бедно довели проект реформы до ума. Из Редакционных комиссий многострадальный документ — он включал в себя «Положение о крестьянах» и прилагающийся к нему пакет из шестнадцати законодательных актов — поступил в Госсовет для одобрения его членами и представления императору.

На финишной прямой. В январе 1861 года, выступая перед главными сановниками империи, Александр II выступил с программной речью, основные положения которой потом будут отражены в манифесте. Вот он — высокий, статный, подтянутый — поднялся на трибуну и, вглядываясь в напряжённые лица вельмож, начал говорить. По залу стал разливаться зычный голос самодержца. Давайте послушаем:

«Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие её силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть ещё и другое убеждение, а именно, что откладывать этого дела нельзя, почему я требую от Государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ; возлагаю это на прямую обязанность председательствующего в Государственном совете. Повторяю, и это моя непременная воля, чтоб дело это теперь же было кончено. Вот уже четыре года, как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства…

Вам известно происхождение крепостного права. Оно у нас прежде не существовало: право это установлено самодержавною властию и только самодержавная власть может уничтожить его, а на это есть моя прямая воля. Предшественники мои чувствовали всё зло крепостного права и постоянно стремились если не к прямому его уничтожению, то к постепенному ограничению произвола помещичьей власти. С этой целью при императоре Павле был издан закон о трёхдневной барщине, при императоре Александре — закон о свободных хлебопашцах, а при родителе моём — указ об обязанных крестьянах. Оба последние закона были основаны на добровольных соглашениях, но, к сожалению, не имели успеха. Свободных хлебопашцев всего немного более 100 тысяч, а обязанных крестьян и того менее.

Покойный мой родитель постоянно был занят мыслию освобождения крестьян. Я, вполне ей сочувствуя, ещё в 1856 году, перед коронацией, бывши в Москве, обратил внимание предводителей дворянства Московской губернии на необходимость заняться улучшением быта крестьян, присовокупив к тому, что крепостное право не может вечно продолжаться и что потому лучше, чтобы преобразование это совершилось сверху, чем снизу. Вскоре после того, в начале 1857 года, я учредил под личным моим председательством особый Комитет, которому поручил заняться принятием мер к постепенному освобождению крестьян. В конце того же 1857 года поступило прошение от трёх литовских губерний, просивших дозволения приступить прямо к освобождению крестьян. Я принял это прошение, разумеется, с радостью и отвечал рескриптом 20 ноября 1857 года на имя генерал-губернатора Назимова. В этом рескрипте указаны главные начала, которые должны и теперь служить основанием ваших рассуждений.

Мы желали, давая личную свободу крестьянам и признавая землю собственностью помещиков, не сделать из крестьян людей бездомных и потому вредных как для помещика, так и для государства. Безземельное освобождение крестьян в остзейских губерниях сделало из тамошних крестьян население весьма жалкое. То же было в Царстве Польском, где свобода была дана Наполеоном без определения поземельных отношений и где безземельное освобождение крестьян имело последствием, что власть помещиков сделалась для крестьян тяжелее, чем прежнее крепостное право. Это вынудило покойного родителя моего издать в 1846 году особые правила для определения обязанностей крестьян к помещикам в Царстве Польском…

Теперь с Божиею помощью приступим к самому делу».

Проект манифеста, торжественно возвещавшего российскому народу об упразднении крепостного состояния, был подготовлен главным творцом реформы — Николаем Милютиным и его помощником Юрием Самариным, однако написанный ими текст самодержцу не понравился: слишком много высокопарных и радостных восклицаний. Дали переписать московскому митрополиту Филарету. Иерарх, выступавший против реформы, текст урезал и подсушил.

— Народ всё-таки будет доволен, ему будет лучше. Дворяне могут меня убить, я на это готов, но дело всё-таки останется, — говорил император министру внутренних дел Сергею Ланскому, когда тот принёс ему документы на подпись.

Росчерком царского пера манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» были подписаны 19 февраля (3 марта) 1861 года, но подлежали оглашению широкой публике лишь спустя две недели, когда должны были закончиться масленичные гулянья. Власти опасались, что подгулявший и захмелевший народ на радостях пойдёт вразнос, ведь после Масленицы — начало Великого поста, а там до самой Пасхи — ни-ни!

— Зря осторожничают! — усмехался брат реформатора Дмитрий Милютин. — Глядишь, так бы на откупах и дефицит в казне покрыли!

Однако от греха подальше объявление благой вести отложили, а меры предосторожности — усилили.