Читать книгу 1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Умирающий император лежал в своём рабочем кабинете на жёсткой походной кровати, укрытый солдатской шинелью. За окнами Зимнего дворца, завывая ветром под низким свинцовым небом, продолжала бушевать студёная зима 1855 года. Хотя на календаре заканчивался февраль, до настоящей весны в Петербурге было далеко.

— Сколько мне осталось? — собираясь с последними силами, спросил Николай Павлович у лейб-медика Мартина фон Мандта.

— Перед вами несколько часов, государь, — без лукавства отвечал прусский хирург.

Лёгкие самодержца, всегда отличавшегося крепким здоровьем и не привыкшего хворать, отказывали, каждый последующий вздох давался ему всё трудней.

— Не думал, что так трудно умирать.

Время тянулось мучительно медленно — прежде чем остановиться навсегда. Принесли депеши из осаждённого Севастополя, но его величество даже не посмотрел на них.

— Эти вещи меня уже не касаются. Пусть отдадут моему сыну.

Когда попы кончили нудную вереницу заупокойных молитв, завершив обряд соборования, в комнату для прощания стали входить придворные из ближнего круга, внуки и дети императора.

— Сашка, сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот, — наставлял царь своего сына, наследника престола Александра Николаевича. — Держи всё…

Николай I заболел 4 февраля. 11-го ему стало хуже. 14-го курьер из Севастополя привёз весть о провале наступления генерала Степана Хрулёва под Евпаторией, составлявшей самое слабое звено в позициях неприятеля: участок прикрывался турецкой армией. На следующий день раздосадованный император снял Александра Меншикова с поста главнокомандующего, назначив на этот пост командующего дунайской группировкой Михаила Горчакова — генерал двадцать лет прослужил начальником штаба при прославленном фельдмаршале Иване Паскевиче, к которому император испытывал безоговорочное доверие. Это было последнее распоряжение самодержца. 17 февраля его состояние, до этого не вызывавшее, по словам врачей, никаких опасений, вновь обострилось. Уже утром 18 февраля (2 марта) 1855 года Николая Павловича не стало.

Монарх умирал в муках, но в целом смерть наступила внезапно и неожиданно для всех. Такой скоропостижный исход мгновенно породил слухи о самоубийстве. Одни утверждали, что государь, ещё не долеченный от простуды, намеренно вышел в мороз, подхватил воспаление лёгких и слёг. Другие возражали, что его величество отравился. Третьи спорили: царя отравили. И даже указывали на лейб-медика Мандта. Доктор, пользовавшийся высоким доверием Николая Павловича и через это имевший при дворе массу завистников и недоброжелателей, вскоре был вынужден покинуть страну — от греха подальше. Но характерно, что слухи эти, писал историк Евгений Тарле, «шли из дворца, распространялись среди литературного мира и бродили в народной массе».

— По крайней мере, он ушёл вовремя, — примиряюще говорила одна из фрейлин, — потому что всё равно не смог бы пережить краха этого блестящего тридцатилетнего царствования, фантасмагория которого рассеялась как дым. Подумать только, всего за полтора года разрушились подмостки иллюзорного величия!

Как и пятьдесят четыре года назад, когда «умолк рёв норда», подданные встретили смерть деспотичного монарха с облегчением. Впрочем, больше всего радовались не либералы-реформаторы, а заядлые консерваторы, всё ещё уверенные в непогрешимости николаевской системы. Наиболее убеждённым её сторонником являлся наследник почившего в бозе государя.

Однако то, что «команда» Александру Николаевичу досталась «не в полном порядке», не должно было стать для его высочества — теперь уже величества — большой новостью. С положением дел в богоспасаемом отечестве 37-летний монарх был знаком не понаслышке — за его плечами было полтора десятка лет деятельного участия в государственных и военно-административных трудах, к которым его постепенно приобщал отец.

В отличие от покойного родителя, военного инженера и любителя фрунта, на которого престол свалился благодаря стечению обстоятельств, Александра II сызмальства готовили к управлению государством. Школьный курс читали лучшие университетские профессора, программу старших классов преподавали николаевские министры. За подготовку наследника престола отвечал поэт и придворный Василий Жуковский, за военные науки — полковник Карл Мердер, а после его ранней смерти — престарелый генерал Павел Ушаков. Жуковский, конечно, хотел обойтись вообще без муштры и шагистики. «Он же привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве — казарму», — предупреждал Василий Андреевич, на что тогдашний хозяин престола возражал: «Сашка должен быть военным в душе. Без военного стержня в нашем веке человек потерян». Тем не менее поэт всячески старался вырастить просвещённого монарха, даже составил особую программу. Его метода заключалась в том, что образование — это единство обучения и воспитания. Ученик должен не только овладеть знаниями об окружающем мире, но и выработать в себе высокие нравственные качества.

«Царский класс» состоял, вместе с главным учеником, из трёх человек. Одним из однокашников был «отличник» Иосиф Виельгорский, чей отец был известным меломаном и другом императора, а другим — вечно отстающий «двоечник» Александр Паткуль, мальчик из семейства остзейских баронов и потомственных военных. Расчёт такой: великий князь должен, с одной стороны, тянуться к большему, а с другой, не чувствовать себя ущербным. Заниматься приходилось много — можно сказать, что детства у ребёнка не было. Спрашивали с его высочества по всей строгости, постоянно напоминая о его царственном предназначении. Условия — спартанские: ранний подъём, жёсткая постель, лёгкая одежда, чтобы закалялся, и никаких излишеств. Весёлой отрадой были игры со сверстниками и часы семейного досуга. Как-то раз августейший отец устроил придворным детишкам забаву в виде «штурма» петергофского каскада фонтанов. В редкий выходной дети забирались на Детский остров в Александринском парке Царского Села, где для наследника была выстроена ребяческая «резиденция». Зимой же с подачи матери царского семейства, дочери прусского короля, при дворе каждый год устраивались рождественские ёлки. Атмосфера — волшебного праздника — была примерно как в сказке «Щелкунчик», как раз в эту эпоху написанную немецким писателем Амадеем Гофманом.

Вообще центром семейной — частной — жизни николаевской семьи, которой император старался придать идиллический характер, был не официальный Зимний дворец, летнее Царское Село или парадный Петергоф, а расположенная на задворках последнего Александрия, названная так в честь любимой супруги Николая I. Поскольку императрица не жаловала парадных интерьеров с помпезными церемониалами, для неё был выстроен особнячок «Коттедж», напоминавший загородную английскую виллу и ставший уютным гнёздышком царского семейства. Когда же стал подрастать великий князь, по соседству для него выстроили Фермерский дворец.

Однако несмотря на эту семейно-романтическую пастораль, большую часть времени императора, любившего вникать во все мелочи, занимало руководство необъятной империей, которую он направлял на путь истинный своей твёрдой рукой. Николай был человеком жёстким и волевым — и воля эта подавляла характер наследника, не обладавшего талантами отца.

Завершался курс обучения, как водится у монархов и аристократов, большим путешествием. Сначала по России — через Урал и до Западной Сибири. Крайняя точка — Тобольск, где Жуковский, постоянно ходатайствовавший за претерпевших от властей литераторов, подвёл к Александру ссыльных декабристов, а до этого в Вятке (Киров) добился смягчения наказания для опального Герцена. На обратном пути объездили всё Поволжье, Новороссию и Крым, в общей сложности посетив порядка полсотни городов. «Это всего лишь оглавление книги, беглое знакомство с её содержанием», — предупреждал Василий Андреевич, назвавший растянувшееся на семь месяцев путешествие «обручением с Россией». В следующем году наследника ждал гран-тур по Европе. Нужно было и себя показать, и мир посмотреть, а самое главное — приглядеть жену: император был недоволен тем, что его повзрослевший Сашка, — мальчику стукнуло двадцать, — почувствовав свободу, увязался за Ольгой Калиновской, фрейлиной из польских дворян. К слову, это была уже не первая куртизанка цесаревича, который мучительно переживал, что в его отсутствие девушку выдадут замуж и отошлют подальше от двора. Уже почти сто лет как пару российским монархам искали исключительно среди немецких принцесс. Александр колесил по германским княжествам, но всюду воротил нос. «Есть ещё одна молодая принцесса в Дармштадте, которую мы забыли посмотреть», — поддел великого князя один из молодых повес, включённых в его свиту. «Нет, благодарю, — отвечал его высочество, — с меня довольно бездушных кукол, все они скучные и безвкусные». Источником скуки были разговоры о Шиллере и Гёте, а причиной безвкусицы — деланное жеманство и притворное кокетство. Тем не менее уже намеченный маршрут менять не стали. Старый герцог был очень рад и принял российского цесаревича с радушием. Хотя дармштадтские принцессы в прошлом уже становились русскими царицами, на отличную партию для своей дочери герцогу рассчитывать не приходилось. Родилась девочка после того, как супруги разъехались, а её мать стала жить со своим камергером, что породило множество пикантных слухов. Зная о своём «сомнительном» происхождении, Мария и не пыталась понравиться. Она как ни в чём не бывало кушала вишню — и когда к ней подвели Александра, его приветствие застало её врасплох. Чтобы ответить, сконфуженной принцессе, не привыкшей к свету и блеску больших дворов, пришлось быстрым движением выплюнуть косточку и спрятать её в руке. «Я женюсь только на ней, вот моё решение!» — торжественно писал наследник удивлённым родителям. Его царственной матери — дочери прусского короля — лично пришлось наводить справки по дальним родственникам, чтобы убедиться в благонадёжности сыновнего выбора. Тем временем экипажи уже были поданы, дорога вела любвеобильного юношу навстречу новым впечатлениям — в Голландию. На верфях, подобно великому предку, ему, конечно, работать не пришлось, больше посещали балы, приёмы и концерты, однако в Зандаме, где сохранился домик Петра Первого, рука Жуковского начертала стихи — назидание подопечному и будущему императору:

Кульминацией путешествия стал Лондон. В тот момент Николай I уже отчаялся договориться о разделе турецкого наследства с австрийцами и начинал всячески обхаживать англичан, надеясь заключить с ними на этот счёт джентльменское соглашение. Однако на берегах Темзы русскую молодёжь больше интересовали не хитросплетения европейской политики, а свободный воздух Гайд-парка, увеселительные сады Воксхолла, пикники в компании эмансипированных англичанок и прогулки верхом. В Букингемском дворце наследника русского престола встречала девятнадцатилетняя королева Виктория — она только вступила на престол и ещё не успела обзавестись супругом. Приложившись к ручке юной англичанки и откружив с ней в вальсе, бедный Сашка забыл и про польскую фрейлину, и про немецкую принцессу. «Я влюблён», — сообщал он своему адъютанту, конфиденциально, вполголоса прибавляя: «А она, кажется, разделяет мои чувства». Разумеется, о браке не могло идти и речи. Муж британской монархини — даже не король, а просто принц-консорт. Опять же, вера не православная. «Совсем он там голову что ли потерял? Уж лучше пускай берёт эту дармштадтскую Золушку и дело с концом. Какой вздор!» — распылялся в Петербурге государь, когда до него дошли слухи об амурных похождениях великого князя. Пани Калиновскую в спешном порядке выдали замуж за польского графа, а в Петербург выписали гессен-дармштадтскую принцессу. Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария была крещена в православие и стала Марией Александровной. Далёкая от придворных интриг и светских забав, она родит Александру двух дочерей и шесть сыновей.

Постранствовав и воротившись домой, цесаревич освоил краткий курс «высших государственных наук», — стратегию читал генерал Генрих Жомини, знаменитый военный теоретик, финансы — министр Егор Канкрин, а внешнюю политику — дипломат Филипп Бруннов, — после чего стал привлекаться императором к государственной работе. Сначала Сенат, затем дорос до Госсовета и Комитета министров. Тайные комитеты по крестьянскому вопросу, командование войсками столичного гарнизона. Практическая школа отца выбила из наследника юношескую блажь, всё это просвещение и гуманизм остались забытыми главами из школьных учебников и философских трактатов. По крайней мере, больше он не просил за ссыльных бунтовщиков и нищих литераторов, а государь в своё отсутствие не боялся оставлять его высочество «на хозяйстве». С кончиной же незабвенного родителя наступал час применить полученные знания и накопленный опыт на практике, во благо отечества, которое переживало не самые лёгкие времена. Вопросом первостепенной важности было завершение войны, выход из дипломатической изоляции и восстановление расстроенных финансов.