Читать книгу Я попала в рабство к демонам на 1000 лет - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Через час меня выставят на аукцион. Через тысячу лет я потребую обратно не тело, а своё имя.

В тот вечер я возвращалась домой с недоеденным пирожным в пакете и раздражением на весь мокрый март. Через несколько минут меня уже оценят как товар.

Был конец марта, воскресенье, сырой ветер и мутные лужи во дворах. Я возвращалась от подруги через короткий проход между девятиэтажками, который мама терпеть не могла. У меня в одной руке был телефон, в другой — пакет с недоеденным пирожным, завернутым в салфетку. Ничего героического. Ничего такого, из чего начинаются легенды.

Я наступила в лужу почти по щиколотку и зло выругалась. Холодная вода затекла в кроссовок, а экран телефона мигнул от брызг.

— Да чтоб тебя, — прошипела я и подпрыгнула на одной ноге.

И в ту же секунду земля подо мной дрогнула.

Не так, как дрожит земля при проходящем грузовике. И не так, как в кино показывают землетрясения. Здесь не было предупреждения. Просто асфальт стал мягким, будто под тонкой серой коркой внезапно зашевелилось что-то живое.

Я замерла.

Сначала дрогнула лужа. По воде пошли круги, хотя ветер стих. Затем по мокрому асфальту побежали багровые жилы света, тонкие, как капилляры под кожей. Я шагнула назад, но свет уже замкнулся вокруг моих ног. Из щелей, которых секунду назад не существовало, выросли чёрные шипы — гладкие, изогнутые, блестящие от влаги, как рога у какой-то подземной твари.

Пахнуло серой.

Потом горелым железом.

Потом — мясом.

До той секунды ад для меня был фигурой речи. Неловким словом для особенно плохого дня, слишком сырой весны, очередной ссоры с мамой или чужого предательства, которое почему-то случалось именно тогда, когда ты и так держишься на последнем. Я жила в мире, где зло чаще пахло перегаром в подъезде, дешёвой мужской агрессией в автобусе и бессонницей перед сессией, чем серой или древними рунами. Поэтому, когда воздух во дворе стал плотнее, будто сквозь мартовскую ночь в него начали вдавливать другую реальность, мозг сначала не испугался, а обиделся. Это ведь невозможно. Нечестно. Никакая настоящая катастрофа не должна начинаться между облупленной девятиэтажкой, лужей и пакетом с пирожным.

А потом невозможное оказалось самым материальным, что я когда-либо чувствовала. Холод воды в кроссовке был реальным. Липкая ручка пакета была реальной. Крошки сладкого крема на пальцах — тоже. Именно поэтому разлом в воздухе выглядел ещё страшнее: он не отменял мир, а накладывался поверх него, как вторая кожа. Двор оставался моим — и в то же время уже нет. Ржавые качели у песочницы, криво припаркованная машина у арки, жёлтый свет в окне на третьем этаже, где вечно кто-то курил, — всё это существовало, пока сквозь него проступало что-то древнее, голодное и слишком уверенное в своём праве.

Позже, спустя века, я пойму одну вещь: настоящий ужас почти никогда не похож на громкую сцену из чужого фильма. Он приходит как ошибка интерфейса. Как сбой мира, в котором одна привычная деталь ещё на месте, а другая уже невозможна, и ты несколько секунд отчаянно пытаешься отыграть всё назад одной силой отрицания. Но в тот вечер у меня не было ни веков опыта, ни слов. Только мокрый март, белый столб фонаря и нарастающее чувство, что воздух вокруг меня начали переписывать набело — без спроса и без права на отмену.

Я выронила телефон.

Он ударился об асфальт и, кажется, треснул, но я уже не смотрела. Передо мной раскрывалась щель — не в земле, а в воздухе. Она пульсировала, как рана. Внутри густо клубился багровый свет, в котором что-то шевелилось. Не пламя. Не дым. Что-то более вязкое, тягучее, почти плотное.

Я рванулась к ближайшему фонарному столбу и вцепилась в него двумя руками.

— Нет, нет, нет…

Шипы сомкнулись надо мной дугой.

Мир сделался глухим. Я перестала слышать двор, машины, чей-то телевизор из открытого окна. Остался только тяжёлый, ритмичный гул, как будто по ту сторону щели билось огромное сердце.

А потом меня потянуло.

Потянуло не за тело — глубже, будто за самую душу. Так вырывают из груди воздух, когда ты падаешь с высоты и не успеваешь вдохнуть. Пальцы соскользнули с металла. Я закричала, но звук словно утонул в багровой массе.

Последнее, что я помнила о своём мире, — белый свет фонаря над двором, крошки пирожного на мокрой салфетке и собственный телефон, треснувший экраном вверх, как пустой глаз.

Потом был голос.

Низкий. Чужой. Не мужской и не женский — древний, как камень.

— Ошибка, — произнёс он, и я не знала языка, но поняла смысл. — Не та душа.

За первой репликой последовала пауза. Будто невидимый говорящий присматривался ко мне и принимал новое решение.

— Но кровь чистая. Мир нулевой. Цена вырастет.

Меня вывернуло наизнанку. В буквальном смысле.

Я почувствовала себя картой, которую скомкали, потом расправили, потом снова свернули, но уже по другой линии. Тело болело целиком. Каждая кость. Каждая жила. Даже волосы.

Я не помню, как потеряла сознание.

Наверное, это было милосердие.

Я очнулась не сразу.

Сначала пришёл холод — такой, от которого зубы не стучат, потому что даже на дрожь у тела нет сил. Потом пришёл запах: ладан, мокрый камень, воск и что-то сладкое, почти приторное, будто перезрелый плод раздавили о раскалённую плиту. И лишь потом до меня дошло, что я лежу на полу лицом вниз и ладонями чувствую шершавый камень, а не линолеум прихожей и не асфальт двора.

Я медленно открыла глаза.

Под моим лицом лежала чёрная плита, испещрённая красноватыми прожилками. Они тлели изнутри, как угли. В нескольких шагах горели свечи в высоких подсвечниках. Пламя было неподвижным, хотя по коже полз холодный сквозняк. Чуть дальше поднимались ступени. Ещё дальше — тьма, густая, как бархат.

Я рывком перевернулась на спину и тут же зашипела от боли. Голова раскалывалась, будто меня били по вискам металлическими кольцами. Надо мной был не потолок квартиры и не ночное небо. Каменный свод уходил вверх так высоко, что терялся в сумраке, а по его дуге медленно текли руны, налитые багровым светом.

Это было не сном.

Самое страшное — не красный свет, не запах серы и не невозможный потолок. Самое страшное — мгновенное, животное знание: это реальность. Не галлюцинация. Не кома. Не кошмар, который можно переждать до будильника.

Я попыталась подняться и тут же услышала шаги.

Они были мягкими, неторопливыми. Так ходят те, кто не сомневается в праве подходить ближе.

— Очнулась, — произнёс кто-то сверху. Не вопрос, а констатация.

Я вскинула голову.

На ступенях стоял мужчина. Или существо, похожее на мужчину ровно настолько, чтобы человеческий мозг сперва ухватился за знакомый силуэт и лишь потом отказался верить деталям.

Он был высоким — слишком высоким, больше двух метров. Тонким в талии, широким в плечах. Длинные чёрные волосы спадали на грудь и спину. Кожа казалась почти белой, но не живой белизной, а той, какая бывает у мрамора в холодной тени. Под его лопатками складывались крылья — огромные, тёмные, кожистые, с жёсткими, как ножи, суставами.

Но самым страшным были глаза.

Полностью чёрные. Без белков.

И в этой чёрноте — узкие алые зрачки.

Я попятилась, хотя сидела на полу и отступать было некуда.

— Кто вы? — голос сорвался до хрипа.

Он чуть наклонил голову, будто разглядывал редкое насекомое.

— Поздний вопрос, смертная.

За его спиной из тьмы выступила вторая фигура — низкая, коренастая, в тяжёлом одеянии. В руках существо держало книгу в металлических застёжках. Металл был тёмным, а переплёт на вид напоминал кожу. Человеческую, если уж честно.

— Подтверждаю, — пробурчало оно, перелистывая страницы длинным когтем. — Случайный захват. Мир без магии. Возраст двадцать. Энергетический профиль не распакован. Следов прежней связи нет.

— Имя? — лениво уточнил крылатый.

— Алиса Сергеевна Волкова.

От того, как моё имя прозвучало здесь, меня пробрала дрожь сильнее любой боли. Значит, это было не похищение в тёмный подвал. Это было что-то, у чего имелся доступ к самой ткани моей жизни.

— Где я? — спросила я уже тише.

Коренастый захлопнул книгу.

— В Тёмной Империи.

— Это бред.

Крылатый усмехнулся, обнажив клыки.

— Человеческий мозг всегда сначала называет ужас бредом. Привыкай.

Он спустился на две ступени ниже, и я только теперь увидела, что он не идёт, а будто скользит, едва касаясь пола. От него исходил жар, но пальцы, которыми он поднял мой подбородок, оказались ледяными.

— Смотри, — велел он.

Я не поняла, кому именно он это сказал. Но руны на потолке вспыхнули ярче, и между нами открылось нечто вроде прозрачного зеркала. В нём показался мой двор. Пустой. Мокрый. С полицейской машиной у арки. И мама. В домашней куртке поверх халата, растрёпанная, маленькая. Она стояла под дождём рядом с треснувшим телефоном и смотрела по сторонам так, как смотрят только матери — будто одним взглядом пытаются вернуть ребёнка из пустоты.

Я рванулась к зеркалу.

Оно исчезло.

— Верните! — выкрикнула я, наконец находя силу для настоящего страха. — Верните меня домой!

Крылатый демон отпустил мой подбородок.

— Дома у тебя больше нет. По крайней мере, не сейчас.

В тишине, которая наступила после этих слов, я впервые услышала не только мерное падение воска со свечей, но и другие дыхания. Нас здесь было больше, чем трое.

Во тьме зала стояли ещё фигуры.

Много.

Наблюдали.

Ждали.

И от этого ожидания во мне медленно поднималась паника: не дикая, истерическая, а холодная, парализующая. Потому что я вдруг поняла — меня не случайно занесло в этот зал. Я здесь не как гость. Не как пленница. Даже не как добыча.

Я здесь как товар. И у моего ужаса уже нашлись покупатели.