Читать книгу Я попала в рабство к демонам на 1000 лет - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Меня не повели в подвал и не бросили в клетку.

По какой-то нелепой логике это оказалось даже страшнее.

Через длинные галереи, где между колоннами текли красные огни, меня привели в западное крыло дворца и остановили перед двустворчатой дверью. Дверь была вырезана из чёрного дерева. На ней переплетались ветви и змеи, а в центре красовался герб: шесть соединённых колец, прошитых одной линией.

— Твой этаж, — сказала Веридис. Она лично сопровождала меня от амфитеатра, и от этого у меня неприятно тянуло под рёбрами. — До особого распоряжения ты живёшь здесь.

Пока мы шли по западному крылу, я впервые по-настоящему увидела дворец, в котором мне предстояло провести срок, длиннее любой человеческой истории, доступной моему воображению. Он не был похож на замок из книжек, где мрак работает как декорация. Здесь всё действительно строилось для существ с другим телом, другой скоростью и другой мерой права. Потолки были слишком высокими не из роскоши, а из расчёта на крылья, рога, тёмные вспышки магии и привычку занимать пространство без извинений. Лестницы проектировали так, будто никто и не думал о человеческом шаге; поручни заканчивались там, где у человека только начиналась потребность в опоре; окна открывались не наружу, а в багровую глубину, словно у этого мира и не существовало идеи защищённого горизонта.

Крыло пахло не пылью, как старые дома на Земле, а воском, нагретым камнем и чем-то ещё — будто дождём по железу, если железо пролежало тысячу лет под чужой молитвой. В нишах стояли статуи древних существ с человеческими лицами и слишком нечеловеческими позами. Между колоннами тянулись тёмные гобелены, на которых не битвы изображались, а договоры: рука над чашей крови, нити, связывающие шестерых, дерево, корнями врастающее в грудную клетку мира. Даже искусство здесь не рассказывало о красоте отдельно от власти.

И всё же дворец не был безобразным. В этом заключалась одна из первых подлостей Империи. Она умела быть прекрасной. Чёрный камень в свете синих факелов сиял, как отполированный обсидиан. Металл на створках дверей вился тонкими ветвями, будто сам рос из дерева. Багровая тьма за окнами не просто пугала — она завораживала, как глубокая вода ночью. Если бы я попала сюда не как купленный товар, а как туристка из мира, которому всю жизнь не хватало настоящего чуда, я, возможно, задохнулась бы от восторга. Ад очень рассчитывал на эту слабость любого пришлого существа: сначала дать глазам привыкнуть к красоте, а уже потом объяснить цену.

Она открыла дверь.

Комната была огромной. Высокие окна, за которыми висела багровая темнота. Кровать с тёмным балдахином. Камин. Стол у стены. Книжный шкаф. Купальня за полуоткрытой дверью. Всё выглядело слишком роскошно для камеры и слишком чуждо для дома.

— Что это? — спросила я.

— Твои покои.

— Вы издеваетесь?

— Отчасти, — сказала Веридис. — Но не сейчас. У роскоши та же функция, что и у цепи. Она заставляет забыть, что дверь всё равно заперта.

С этими словами она щёлкнула пальцами. На пороге появилась служанка с серой кожей и пустыми глазами. Губы у неё были сжаты в ровную линию, слишком ровную для живого лица.

— Иллира будет приносить еду, одежду и всё необходимое, — сказала Веридис. — Не пытайся использовать её против нас. Язык ей вырвали задолго до тебя.

Иллира не вздрогнула. Не отвела глаз. Только чуть склонила голову.

— Зачем вы это сделали? — вырвалось у меня.

— Я — нет. Но не обольщайся, человеческая девочка: здесь молчание часто выживает дольше речи.

Она развернулась, но у самой двери остановилась.

— Сегодня твоя первая ночь по Контракту.

У меня по позвоночнику словно прошёл ледяной нож.

— С кем?

— Не с тем, кого ты боишься.

— А кого я должна бояться?

Веридис улыбнулась уголком губ.

— Скоро научишься различать оттенки ужаса.

Дверь закрылась.

Я осталась одна — если не считать Иллиры, которая бесшумно двинулась к шкафу и начала выкладывать на кровать чёрную рубашку, полотенца и тонкую белую сорочку.

— Нет, — сказала я. — Даже не думай.

Она повернулась ко мне. В её пустых глазах не было ни злобы, ни жалости — только усталое знание того, что некоторые вещи происходят вне зависимости от желания.

Я сделала шаг назад.

— Не трогай меня. Я сама.

Иллира кивнула и указала на купальню.

Я вошла внутрь, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. На несколько секунд мне удалось удержать дыхание ровным. Потом колени подломились.

В купальне всё было из чёрного камня с золотыми прожилками. В огромной ванне клубился пар. На полках стояли сосуды с маслами, мылом, какими-то солями. На полу лежали мягкие тёмные ковры.

Я смотрела на это великолепие и понимала, что плачу не от страха, а от бессильной злости.

На Земле роскошь означала праздник, успех, чью-то завистливую мечту. Здесь роскошь была частью подчинения. Мне давали тёплую воду, чистое бельё, мягкую постель — не потому, что уважали, а потому, что целый товар стоит дороже разбитого.

Я села прямо на пол.

Перед глазами вспыхнуло мамино лицо под дождём. Если время между мирами течёт не так, может быть, там прошло не больше часа. Может быть, она ещё бегает по двору. Может быть, полиция уже ищет камеры. Может быть, она ещё верит, что меня можно найти.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Паника накатывала волнами. Каждая казалась последней, смертельной, но после неё приходила новая. Я сидела так долго — пока вода в ванне не перестала дымиться густо и не стала просто горячей.

Потом я разделась и опустилась в неё.

Жар обжёг кожу. Не просто неприятно — почти болезненно. Но вместе с этим я впервые почувствовала своё тело по-настоящему. Оно было целым. Живым. Мой пульс бился в горле и запястьях.

«Они купили тело», — подумала я.

Мысль пришла неожиданно ясно.

«Но душу — нет».

И именно на этой мысли я заставила себя дышать ровно.

Когда я вышла из купальни, Иллира уже исчезла. На кровати лежала тонкая белая сорочка. Я посмотрела на неё, потом на свою серую худи, грязную после двора и портала.

Выбор был смешон и всё-таки важен.

Я надела худи.

Пусть хоть что-то на мне будет моим.

Тень возник беззвучно.

Окно не открывалось. Дверь не скрипела. Но когда я подняла голову от кровати, он уже стоял у стены, как будто всё это время был частью темноты и просто наконец отделился от неё.

Высокий. В длинном плаще. Капюшон низко натянут. Лица не видно.

Я встала.

— Не подходи.

— Мне придётся.

Голос его звучал тихо, но странно объёмно, словно исходил не только из тела, но и из самого воздуха.

— Если это должно быть… — я сглотнула. — Если это та самая ночь, я не буду кричать.

Он замер.

— Я не за этим пришёл.

— А за чем?

— Узнать, выдержит ли твой сосуд остальных.

В другой ситуации я бы, наверное, рассмеялась от абсурдности формулировки. Но сейчас каждое слово скребло по нервам.

— И как ты собираешься это делать?

— Прикосновением.

— Только прикосновением?

— Только им.

Я не верила. Разум, перенасыщенный ужасом, не мог поверить в ограничение, которое не причиняет немедленной боли. Но в его голосе не было ни насмешки, ни голода. Только усталость. Старая, тяжёлая усталость.

— Хорошо, — сказала я. — Но если ты солжёшь…

— Тогда ты узнаешь это слишком поздно.

Честность ответа почему-то успокоила больше любого обещания.

Он подошёл ближе и снял капюшон.

У него действительно не было лица.

Не маска. Не шрам. Не тень. Просто гладкая серая поверхность с едва намеченными впадинами там, где должны быть глаза, нос, губы. Смотреть на это было невыносимо и невозможно отвести взгляд одновременно.

— Ты… — я осеклась.

— Знаю.

— Больно?

Он чуть наклонил голову. Если бы у него были брови, я бы решила, что он удивлён.

— Это первый вопрос, который ты задала бы мне, будь у тебя меньше страха.

— Я спросила его сейчас.

— Да. Больно.

Он протянул руку.

Пальцы были длинные, холодные, почти прозрачные.

— Сядь, Алиса.

Я села на край кровати. Он коснулся моего запястья — и мир исчез.

Никакого света. Никаких звёзд. Просто резкий провал внутрь себя.

Я увидела мамину кухню. Потёртый стол. Пар над кастрюлей. Старый магнит на холодильнике. Услышала смех подруги. Почувствовала летний асфальт под коленями, когда мне было девять и я училась кататься на роликах. Вспомнила запах папиной куртки. Его уже много лет не было рядом, но память всё равно хранила этот запах.

Образы сменяли друг друга быстро, болезненно. Хорошее перемешивалось с плохим. Детский страх темноты. Первая школьная влюблённость. Ссора с мамой. Её слёзы на кухне, когда она думала, что я не вижу.

— Хватит, — выдохнула я.

— Это не я, — сказал Тень. — Это ты.

— Убери это.

— Если уберу, другие сожгут тебя быстрее. Ты держишься памятью. Я должен понять, на чём стоит твоя воля.

Я попыталась вырвать руку.

Не смогла.

Сцены стали темнее. Двор, багровая щель, голос «не та душа». И поверх всего — ледяное знание: если я отпущу память о себе, здесь меня соберут заново по чужому чертежу.

— Достаточно, — повторила я уже твёрже.

Тень убрал руку.

Комната вернулась. Камин. Кровать. Багровая темнота за окном.

Я тяжело дышала, будто пробежала километры.

— Что ты понял? — спросила я.

— Что ты держишься не на гордости.

— А на чём?

— На привязанности. На любви. На стыде за тех, кому ты не успела сказать нужных слов. Такие ломаются не от боли, а от пустоты.

Мне не понравилось, как точно он это произнёс.

— Передай своим, что я не дам им ничего.

— Уже дала, — сказал он. — Структуру.

— Ты работаешь на них.

— Я принадлежу тому же Дому, что и ты.

Это прозвучало не как признание близости, а как констатация общей несвободы. Я не успела обдумать, что это значит, потому что он уже поднялся.

— Первая ночь окончена.

— И всё?

— Для меня — да.

— А для остальных?

Он натянул капюшон.

— У каждого из нас свой способ брать. Я пришёл узнать, чем тебя можно удержать от распада. Это поможет тебе выжить.

— Почему ты вообще хочешь, чтобы я выжила?

На секунду он замолчал.

— Потому что тысяча лет — слишком долгий срок, чтобы смотреть, как кто-то гаснет в первые месяцы.

И он исчез.

Не растворился эффектно, не рассыпался дымом. Просто оказался уже не здесь, будто пространство решило, что хватит и этой встречи.

Я села обратно на кровать и долго смотрела в одну точку.

«На любви. На стыде. На привязанности».

Он сказал это так, будто прочитал меня до швов.

Но в одном он ошибался.

Да, я держалась на памяти о маме.

Да, меня пугала пустота.

Но теперь поверх этого во мне появилось ещё кое-что.

Упрямство.

Чистое, злое, человеческое.

Если конец срока действительно существует, я доживу до него.

Даже если каждый день здесь будет стоить мне кусок кожи.