Читать книгу Я попала в рабство к демонам на 1000 лет - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Меня подняли на ноги, прежде чем я успела решить, сопротивляться или нет.

Две безликие тени выросли из полумрака по обе стороны. Руки у них были холодные, узкие, с лишними суставами. Они держали крепко, но не больно — так носят вазу, которую нельзя разбить до торга.

Зал, в котором я очнулась, оказался лишь преддверием. Когда створки впереди разошлись, я увидела сердце дворца.

Тронный амфитеатр.

Он уходил вверх ярусами, как античный колизей, только всё здесь было создано не для людей. Ступени были слишком высокими, своды — слишком крутыми, колонны — слишком тонкими и длинными, будто архитектуру рисовал кто-то, не совсем понимающий, как устроено человеческое тело. Между арками горели факелы с синим пламенем. Внизу, в центре, возвышался круглый помост, обнесённый цепями из чёрного металла.

На ярусах сидели существа.

Сотни.

Одни выглядели почти как люди, если не считать глаз, кожи или рогов. Другие были чудовищами безо всяких оговорок: многорукие, костлявые, крылатые, украшенные металлическими масками и драгоценными шипами. Некоторые смотрели на меня с жадным любопытством, некоторые — лениво, как на очередной спектакль, но кое-кто следил слишком пристально, оценивающе.

Я знала этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую примеряют к своей жизни.

— Лот номер семь, — объявил знакомый коренастый демон, став у края помоста и раскрывая книгу. Его голос разнёсся под сводами без усилия. — Человеческая девушка, случайный захват, мир нулевой. Энергия чистая. Контракт нераспакованный. Стартовая цена — десять тысяч червонцев.

— Двадцать, — тут же отозвался кто-то слева.

— Тридцать.

— Пятьдесят.

Я стояла в центре круга и чувствовала, как меня начинает мутить. Не от страха. От унижения, такого плотного, что оно почти имело вес.

— Что за чертовщина? — прошептала я.

— Аукцион, — равнодушно ответила тень у моего плеча.

— Я не вещь.

— Это не вопрос цены, смертная. Это вопрос закона.

Ставки росли.

Я всё ещё не понимала ни валюты, ни смысла, но понимала достаточно, чтобы уловить главное: никто здесь не сомневался, что меня можно купить. Моя воля не учитывалась системой. Она в неё просто не была встроена.

— Сто! — крикнули сверху.

— Сто двадцать.

— Двести.

— Триста.

На слове «триста» в зале стало тише. Не потому, что сумма была чудовищной сама по себе — я этого не знала, — а потому, что голос принадлежал женщине.

Она поднялась с места в первом ярусе. Высокая, стройная, сереброволосая. Белая кожа, зелёные глаза, длинное платье цвета слоновой кости. В ней было что-то настолько безупречное, что совершенство начинало походить на угрозу.

— Веридис, — шепнул кто-то в рядах, и это имя пошло по залу, как ветер по сухой траве.

Женщина не смотрела на толпу. Только на меня.

Так хирург смотрит на участок тела перед первым разрезом.

— Пятьсот, — лениво прозвучал другой голос.

Я обернулась.

Крылатый демон, который первым заговорил со мной, развалился в кресле на противоположной стороне амфитеатра. Одну ногу он закинул на подлокотник. Крылья были собраны, как плащ. На губах — скучающая улыбка.

— Люциан, — снова прошелестело в зале.

Значит, имя у него всё-таки было.

— Шестьсот, — отозвался кто-то с балкона.

— Восемьсот, — сказал мужчина в чёрном, стоявший чуть в стороне от остальных.

На нём не было ни лат, ни плаща, ни тяжёлых украшений. Тёмный костюм, словно он пришёл не в тронный зал ада, а на совет директоров. Волосы убраны в низкий хвост. Один глаз карий, второй золотой. Когда он смотрел на меня, взгляд казался спокойным. Но спокойствие это было хуже жадности. В нём чувствовался расчёт.

— Тысяча, — добавил он.

— Кайрос, — сказала Веридис, и в её голосе впервые мелькнуло раздражение. — Ты поднимаешь цену без причины.

— Ошибаешься. Причина очевидна.

— Для тебя всё политика.

— Для тебя всё самолюбие, — беззлобно ответил он.

На дальней ступени, почти у самой стены, сидел ещё один. Невысокий, с короткими светлыми волосами и ножом, которым он лениво чертил линии по подлокотнику. Он не делал ставок, только наблюдал. Взгляд у него был неприятный — не жадный и не похотливый. Внимательный, как у палача, который привык сначала оценивать, а уже потом выбирать орудие.

Под одной из арок стоял высокий демон в длинном плаще и с опущенным капюшоном. Лица под ним не было видно. Я успела подумать, что он носит маску. Потом капюшон качнулся, и я заметила, что там действительно нет лица — только гладкая, серая поверхность с едва намеченными очертаниями носа и рта.

Последний из шестерых сидел в нише библиотеки, встроенной в ярус. Узкие пальцы листали книгу. Казалось, он вовсе не следит за торгом, но, когда очередная ставка срывалась с чьих-то губ, страница под его рукой сама собой переворачивалась. Значит, следил.

Шестеро.

Я ещё не знала, кто они такие. Но зал уже был выстроен вокруг них так, как вокруг звёзд выстраивают созвездие.

— Полторы тысячи, — спокойно сказала Веридис.

— Две, — отозвался Кайрос.

— Две двести, — бросил кто-то из верхних рядов.

Люциан даже не повернул головы.

— Пять.

Тишина упала такая резкая, что я услышала собственный вдох.

— Пять тысяч? — недоверчиво переспросил аукционист.

— Пять тысяч, — повторил Люциан.

— Ты с ума сошёл, — сухо сказала Веридис.

— Возможно. Но крылья и интуиция редко меня подводят.

— Это всё равно глупость, — сказала она. — За человеческую девчонку, даже редкую.

— Не за девчонку. За источник.

Кайрос поднял руку, не отводя от меня глаз.

— Шесть тысяч.

— Семь, — мгновенно отозвалась Веридис.

И тогда впервые заговорил тот, что сидел у стены с ножом.

— Довольно.

Он сказал это негромко, но звук будто ударил по камню. Торг оборвался.

— Малхус прав, — раздался голос из-под капюшона безликого. Голос был странным: тихим, но словно доносившимся сразу со всех сторон. — Если это нулевой источник, её нельзя отдавать одному.

Кайрос медленно повернул голову.

— Ты предлагаешь общий выкуп?

— Я предлагаю Дом, — ответил безликий.

Книга в руках того, кто сидел у встроенной библиотеки, захлопнулась сама.

— Впервые за семь столетий я согласен с Тенью, — сказал он.

Это был мягкий голос. Усталый. Красивый.

Шестеро переглянулись.

Только теперь я поняла, что торг был нужен не столько для продажи, сколько для решения между ними самими. Я была не вещью, за которую спорили чужие. Я была проблемой, вокруг которой определялся политический баланс.

От этого стало не легче.

Скорее наоборот.

— Объясните, что происходит, — потребовала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Немедленно.

На мой вопрос ответил Кайрос.

— Ты случайно пересекла границу миров. По нашим законам это делает тебя собственностью Империи на тысячу лет.

— Это безумие.

— Для тебя — да.

— Я ничего не подписывала!

— Контракт заключает не подпись, а переход. Граница — это печать.

— Я не признаю ваши законы.

Люциан рассмеялся.

— Смертные вечно думают, что признание нужно закону.

— Если её отдавать одному, — продолжил Кайрос, будто моего возмущения не существовало, — остальные получат повод оспорить сам факт права. Если заберёт Дом Шестерых, Контракт закрепится на нас всех. Совет Старших не сможет вмешаться без войны.

— То есть вы спорите не о том, что мне делать, а о том, как использовать меня в ваших играх? — спросила я.

— Быстро учишься, — сказал демон с ножом. — Это хорошо.

— Нет, это не хорошо! — я сделала шаг вперёд, цепи на помосте звякнули под ногами. — Вы меня похитили. Вы продаёте меня. Вы говорите о тысяче лет так, будто я уже мертва. Я человек!

Малхус окинул меня странным взглядом. Не насмешливым. Изучающим.

— В этом и проблема.

— Дом Шестерых, — объявил аукционист, видя, что решение принято. — Общий выкуп. Семь тысяч. Зафиксировано.

Цепи вокруг помоста вспыхнули багровым. В воздухе появился свиток — старый, с красной печатью и чернеющими от жара строками. Я не знала языка, но понимала каждое слово так, будто текст переводился прямо мне под кожу.

«Существо, именуемое Алисой Сергеевной Волковой, мир нулевой, передаётся Дому Шестерых на срок Контракта. Дом отвечает за сохранность сосуда, использование источника, соблюдение пределов закона и взыскание при попытке побега. Срок — тысяча лет. Если воля останется несокрушённой, право власти обратится вспять».

Я перечитала последнюю строку и уцепилась за неё, как утопающий за доску.

— Что значит «обратится вспять»?

Ответила Веридис:

— Это означает, что если через тысячу лет ты не сломаешься, закон даст тебе право судить нас.

— Судить? Хозяев?

— Бывших хозяев, — уточнил Кайрос.

Тишина на этот раз была другой.

Ужас не исчез. Но рядом с ним родилось нечто более холодное.

Математика.

Тысяча лет — немыслимо. Но немыслимое тоже можно пережить по одному дню. Если в конце есть дверь.

— Я не подпишу, — сказала я.

— Уже поздно, — мягко отозвался Эзра, тот самый демон с книгой. — Кровь на печати твоя. Она взята в момент перехода.

Я посмотрела на собственную ладонь. Там действительно тянулся тонкий порез, которого я раньше не заметила.

— Значит, всё? — спросила я. — Просто так?

— Нет, — сказал Кайрос. — Теперь начнётся самое трудное.

Он сказал это так, будто речь шла не о первой неделе плена, а о входе в механизм, который существовал задолго до всех нас и переживёт ещё не одну войну. Я тогда не понимала даже азбуки этого мира, но позже выучу главное: Контракт держался не на одной печати и не на одной крови. У него было четыре круга.

Первый круг — сам факт перехода. Если душа пересекала границу между мирами через имперский разлом, закон уже считал её затронутой, даже если переход был ошибкой. Второй — Дом, на который такую душу записывали. Дом отвечал не только правом владения, но и сохранностью сосуда, полезностью источника и тем, чтобы чужая сила не разнесла равновесие Империи раньше срока. Третий — личные права тех, кто входил в Дом и был вписан в протокол доступа. Четвёртый — воля самого источника. Самый слабый из кругов. И именно поэтому самый опасный для всей конструкции, если вдруг не исчезал до конца.

Тогда мне этого, конечно, никто не объяснил человеческим языком. Но позже я пойму: Малхусу по закону отходило телесное выживание и обучение. Эзре — знание, архивы, иллюзии и всё, что касалось памяти Империи. Тени — внутренняя целостность, потому что без неё источник расползался раньше, чем успевал принести хоть какую-то пользу. Веридис отвечала за ритуалы, медицину и храмовую чистоту протокола. Люциану полагались те контуры силы, которые в Империи относили к телу, желанию и эмоциональному кормлению, — но не раньше дозволенного срока. Кайрос держал время, юридическую непрерывность и самую опасную часть любой клетки: объяснение, почему она вообще считается порядком.

Совет Старших вмешивался, только если Дом нарушал равновесие слишком явно или если источник становился политической угрозой. Всё остальное оставляли внутри Дома, будто власть, разделённая на шестерых, от этого становилась не менее жестокой, а более надёжной.

И всё же даже у меня оставались крошечные, почти незаметные точки влияния. Я могла отказываться от добровольных формул. Могла не отдавать имя сверх того, что уже было украдено переходом. Могла менять смысл отдельных ритуалов, если успевала потребовать точной записи принуждения. Могла — теоретически — дожить до конца срока и обратить право вспять. Империя презирала человеческую волю. Но именно поэтому не до конца умела рассчитывать, что бывает, если воля не исчезает.

Он произнёс это не злорадно. И именно это напугало меня сильнее всего.

Потому что в его голосе не было желания причинять боль. Только уверенность того, кто знает порядок вещей и действует внутри него без колебаний.

Торги закончились.

Но мой плен — только начинался.