Читать книгу Я попала в рабство к демонам на 1000 лет - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

До первой настоящей зимы в Империи — если так можно назвать сезон, когда багровая тьма за окнами становилась гуще, а ветер резал кожу даже внутри дворца, — я успела выучить дворец наизусть.

Пять лестниц между моими покоями и библиотекой.

Три прохода, ведущих к тренировочному залу.

Одна скрытая арка в западной галерее, откуда было видно внутренний двор и кусок неба — если багровую глубину вообще можно считать небом.

Я не перестала быть пленницей. Но тело, мозг и инстинкты обжились в этом плену настолько, что начали различать не только угрозы, но и ритм.

Именно поэтому я поняла неладное ещё прежде, чем проснулась окончательно.

В комнате пахло не дымом камина и не корицей с кухни Иллиры.

Серой. Мускусом. Ночным ветром.

Я открыла глаза и увидела Люциана.

Он сидел на краю кровати спиной ко мне. Крылья были собраны плотно, будто он заставлял себя занимать меньше места. Руки сцеплены. Голова опущена.

Мой пульс ударил в горло.

— Вон, — сказала я сразу, без прелюдий.

Он не обернулся.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что проигрываю самому себе.

Глупая фраза. Нелепая. Если бы не запах и не напряжение в его плечах, я бы решила, что это очередная игра. Но в комнате не было привычной насмешки, которой он всегда прикрывал голод.

— Уходи, — повторила я. — Сейчас же.

Он медленно повернул голову.

Глаза у него были полностью чёрными. Без красных зрачков. Такого я ещё не видела.

— Я пытался, — сказал он очень тихо. — Три раза доходил до двери. Каждый раз возвращался.

— Это не моя проблема.

— Сегодня совет празднует победу над Домом Пепла. Нас поили кровавым вином. У инкубов после него срывает контроль.

— И ты пришёл ко мне? Отлично. Теперь уходи.

Он поднялся слишком быстро.

И слишком близко.

Я мгновенно скатилась на другой край кровати и схватила со стола нож для бумаги — жалкая защита, но хоть что-то. Люциан остановился, глядя на лезвие в моей руке.

— Ты правда готова воткнуть его мне в глаз? — спросил он.

— В горло, — ответила я. — Глазом ты всё равно, кажется, не пользуешься.

На секунду мне показалось, что шутка сработала. Что он усмехнётся и напряжение спадёт. Но его лицо только исказилось.

— Не говори со мной так сейчас.

— Тогда не приходи ко мне сейчас!

Я соскочила с кровати, но он перехватил меня у самого края ковра. Не грубо — мгновенно. Слишком быстро. Моё запястье оказалось в ледяной хватке.

— Отпусти.

— Я пытаюсь.

— Это не попытка, Люциан!

На этот раз он действительно отпустил. И тут же ударил кулаком в стену рядом с моей головой. Камень треснул.

Я вздрогнула.

Он закрыл глаза.

— Вот. Это ты мне и даёшь. Страх. Я слышу, как он течёт по комнате.

— Значит, убирайся туда, где меньше соблазна.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет, — он посмотрел на меня почти бешено. — Ты не понимаешь, что такое голод, когда он приходит не как желание, а как приказ из самой крови.

— А ты не понимаешь, что такое проснуться и увидеть в своей комнате того, кто однажды уже попытался взять больше дозволенного.

Повисла тишина.

Она была нашей последней возможностью разойтись.

И всё же не хватило какой-то доли секунды, какого-то одного решения, чтобы катастрофа не случилась.

Люциан сделал шаг.

Я отшатнулась.

Он схватил меня за плечи.

Я ударила ножом. Не попала. Лезвие скользнуло по ребру его ладони и зазвенело, улетев под стол. В следующий миг его дыхание обожгло мне шею.

— Не надо, — сказала я. На этот раз не зло. Просто честно.

Он замер.

Но голод в нём оказался сильнее заминки.

Я не буду описывать ту ночь подробно.

Не потому, что не помню. Потому что насилие не становится литературой от того, что его пересказали красивыми словами.

Я помню обрывки: запах серы, треск ткани, тяжесть крыльев, которыми он невольно накрыл и меня, и кровать, чтобы заглушить звук; собственную попытку уйти из тела, представить кухню дома, мамины руки, снег на окне, что угодно — лишь бы не эту комнату.

Я помню другое важнее всего: в какой-то момент, между болью и яростью, я вдруг перестала бояться за себя и начала бояться, что после этого уже не смогу собрать себя обратно.

Когда всё кончилось, Люциан отступил, как от удара.

Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

— Алиса…

— Вон, — сказала я хрипло.

Он хотел подойти, но я подняла руку.

— Ещё шаг — и я позову весь дворец. Я клянусь.

Он исчез не через балкон и не через дверь. Просто сдвинулся в тень, как существо, которое ненавидит собственный свет.

Я осталась одна.

Кровь на простынях. Треснувший камень у стены. Разодранная рубашка на полу.

Я не плакала.

Слёзы были бы хоть какой-то разрядкой, а у меня внутри всё застыло слишком плотно. Я села прямо на ковёр, прижала колени к груди и смотрела на камин, пока угли не погасли до серого.

Потом встала и пошла в купальню.

Горячая вода не помогла. Она смыла кровь, но не смыла ощущение чужой воли на собственной коже. Я тёрла плечи до красноты, пока не поняла, что делаю только хуже.

На рассвете пришёл Кайрос.

Не стучал. Не спрашивал разрешения. Просто вошёл и остановился в дверях, увидев комнату.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Это испугало меня сильнее возможной ярости.

Он молча подошёл к кровати, коснулся простыни, посмотрел на треснувшую стену, потом на меня.

— Кто? — спросил он.

Хотя уже знал.

— Люциан.

Кайрос закрыл глаза.

Мне показалось, что в комнате стало темнее. Не образно — буквально. Часы на стене остановились. Огонь в камине перестал шевелиться. Даже пар над водой в купальне застыл.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я посмотрела.

В разноцветных глазах не было жалости. И слава богу. Я бы не вынесла жалости.

— Он причинил необратимый вред?

Вопрос был сухим, почти юридическим. Но именно эта сухость удержала меня от распада.

— Нет. Кажется, нет.

— Ты уверена?

— Нет. Но стоять могу. Дышать тоже.

Он кивнул.

— Значит, контур жизни цел. Остальное — взыщем.

— Не говори так, будто это просто статья закона.

— Это не просто статья. Это единственное, что сейчас защитит тебя от следующего раза.

Он снял с себя перчатку, разрезал ладонь маленьким ножом и приложил кровоточащую руку к дверному косяку. По дереву мгновенно побежали руны.

— Что ты делаешь?

— Закрываю крыло по моему сигнатурному контуру. Без моего допуска к тебе никто не войдёт. Ни Люциан, ни другие. Даже я смогу только через явное разрешение или сигнал тревоги.

— Ты можешь?

— Могу. Раньше не хотел унижать тебя ещё и открытой охраной. Это была ошибка.

Только теперь, после сказанного, его голос впервые дрогнул.

— Кайрос…

— Нет. Не сейчас.

Он развернулся к двери.

— Куда ты?

— На суд Дома.

— Ты его убьёшь?

Кайрос помолчал.

— Нет. Но он пожалеет, что не умер раньше, чем переступил твой порог.

Дверь закрылась. В комнате снова пошло время.

Я опустилась на край кровати и наконец заплакала.

Не от боли.

От того, что кто-то впервые после случившегося говорил не о моём стыде, а о моей защите.

Суд шёл весь день.

Я не присутствовала. Но слышала его эхом по дворцу: рёв, удары, тяжёлые вибрации магии. К вечеру пришёл Малхус.

Он сел у камина, положив ладони на колени.

— Люциана лишили права на твой ежегодный ритуал на ближайшие тридцать лет, — сказал он. — Крылья запечатали. Контур кормления с тебя снят полностью. Любая попытка приблизиться к тебе без допуска будет бить по Дому обратной волной.

— Этого достаточно?

— Для закона — да. Для тебя — нет.

Я долго смотрела на огонь.

— Ты ведь понимаешь, что дело не в том, на сколько лет его наказали?

— Понимаю.

— Тогда зачем говоришь как дознаватель?

— Потому что если начну говорить как человек, ты решишь, будто тебя жалеют. А тебе нужна не жалость.

Он был прав, и я ненавидела его за это.

— Что мне тогда нужно?

— Ярость, — сказал Малхус. — Не та, что сжигает изнутри. Та, что собирает позвоночник.

Он встал и протянул мне руку.

— Пойдём.

— Куда?

— В зал. Учиться не падать в себя каждый раз, когда мир пробует тебя сломать.

Я посмотрела на его ладонь.

Шрамов на ней было больше, чем чистой кожи.

И всё же я вложила в неё свою руку.

Пока Малхус вёл меня по коридору к залу, за окнами западного крыла разразилась одна из тех имперских зимних бурь, о которых мне прежде только рассказывали. В этом мире снег не падал хлопьями. Он шёл острыми стеклянными нитями, срываясь из багровой тьмы и царапая камень, как если бы небо хотело содрать с дворца кожу. Над дальними башнями вспыхивали молнии цвета старой крови. На мгновение они высвечивали столицу внизу — слоистую, многоярусную, с мостами между шпилями, с колодцами внутреннего света, с куполами над садами и рынками. Ад не заканчивался нашим дворцом. Он дышал вокруг него целым городом, и в такие бури город выглядел не мёртвым, а настороженным зверем, который пережидает удар, не позволяя себе лечь.

Я смотрела в окно и думала о странной вещи: мир, который сломал мне жизнь, продолжал быть подробным. Здесь кто-то пёк хлеб. Кто-то прятал от бури детей. Кто-то ругался из-за денег, магии, ревности или положения в Доме. Где-то подо мной стражник мёрз на башне и мечтал о горячем вине. Где-то рабыня, похожая на Иллиру, застёгивала плащ хозяйке и надеялась, что её сегодня не ударят за криво уложенную складку. Понять это было неприятно. Гораздо проще было бы ненавидеть ад как абстракцию. Но ненавидеть приходится всегда конкретный мир, со всей его красотой, бытом и привычкой считать собственный порядок единственно возможным.