Читать книгу Я попала в рабство к демонам на 1000 лет - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

К третьей неделе я уже поняла несколько вещей. Главная из них — тело приспосабливается раньше убеждений.

Я всё ещё ненавидела дворец, не признавала его закон, не переставала считать себя похищенной. Но уже безошибочно различала, по какой лестнице воздух всегда холоднее, в каком коридоре по вечерам сильнее пахнет серой, а где — книгами и маслом для оружия. Знала, в какое время Иллира приносит еду, когда в библиотеке меньше всего свидетелей, на каком участке галереи тени-стражи машинально замедляются, потому что там плохо видят нижний ярус. Даже страх со временем менял форму: из тупой, круглосуточной паники превращался в внимательное распределение ресурсов.

Я запоминала каждого из Шестерых уже не как кошмарную массу, а как отдельный климат. С Люцианом комната всегда становилась теплее, чем должна, и это тепло раздражало самим своим намёком на телесность. Его присутствие пахло дымом, металлом и чем-то приторно-сладким, как у вина, которое пьёшь с опасным удовольствием. Малхус приносил с собой сухую прохладу тренировочных залов, льняных бинтов и стали. Возле него пространство собиралось в прямые линии, даже если он просто молчал у стены. Эзра, наоборот, казался обманчиво мягким: бумага, тёмное дерево, чернила, слабый запах трав и то почти физическое ощущение, будто рядом с ним воздух состоит из слоёв смысла. Веридис пахла белым воском и чем-то медицинским, слишком чистым для живого мира. Тень не пах ничем. Это отсутствие запаха пугало сильнее многих присутствий. А Кайрос — дождём по камню и временем, если у времени вообще может быть запах.

Может быть, поэтому мне всё труднее было делить реальность на простые ячейки. Ад не был только местом моего унижения. Он ежедневно лез в кожу подробностями. Вечером над внутренними садами раздавался странный птичий крик, напоминающий металлический скрип. По утрам слуги мыли полы настоем, который оставлял горький травяной след. Иногда по коридорам проходили младшие фейри в ярких накидках, как студенты на слишком дорогом кампусе, и хохотали так по-человечески, что меня буквально прошивало бешенством. Не потому, что они смеялись. Потому, что мир, купивший меня как вещь, позволял себе выглядеть живым, уютным и разнообразным.

Именно тогда я впервые начала подозревать, что выживание — не единственная задача. Есть ещё одна, куда опаснее: не дать чужой сложности превратиться в оправдание. Не перепутать сложность с невинностью. Не решить однажды, что если здесь пекут хлеб, растят детей, читают книги и умеют смеяться, значит, всё остальное можно терпеть. Нет. Красота и быт не отмывают систему. Они только делают её убедительнее.

Во-первых, в Тёмной Империи невозможно спрятаться за незнание. Даже стены здесь слушали. Даже книги помнили, кто к ним прикасался. Даже воздух, казалось, хранил отпечатки сказанных слов.

Во-вторых, дворец очень быстро учил распорядку, если распорядок поддерживался угрозой.

Я вставала с рассветом — условным, потому что настоящего солнца здесь не было, — завтракала с Иллирой, потом шла к Кайросу. Он заставлял меня переписывать руны, читать фрагменты Древнего Контракта и повторять правила, пока я не начинала ненавидеть их не только сердцем, но и мышечной памятью.

После этого был зал Малхуса, где он учил меня держать корпус, уходить от удара, падать без перелома и смотреть в лицо боли до того мгновения, пока она ещё только угроза, а не факт.

Вечером — библиотека. Там меня ждал Эзра. Иногда молча. Иногда с книгой на столе. Иногда с иллюзией, которую он разворачивал над страницами: то карту миров, то древнее дерево Контракта, то процесс заключения междомовых клятв.

Тень появлялся редко. Но после его визитов мне либо снились мама и двор, либо не снилось ничего. И я не знала, что хуже.

Люциан, наоборот, появлялся слишком часто. В коридорах. На балконах. У фонтана. В тренировочном зале. Он не прикасался, не нарушал правил впрямую, но всё время был рядом ровно настолько, чтобы я помнила о грядущем ритуале через год.

— Ты смотришь на меня, будто хочешь убить, — сказал он однажды, когда я застала его сидящим на перилах в зимнем саду.

— Это не желание. Это планирование.

Он рассмеялся.

— Вот за это я и люблю нулевые миры. Вы называете ненависть почти поэтическими словами.

— А вы называете насилие удовольствием.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Ты всё время ждёшь, что я сорвусь.

— А ты всё время проверяешь, насколько близко можешь подойти, не переступив черту. В чём разница?

Он спрыгнул с перил и остановился прямо передо мной.

— В том, что я умею ждать. И в том, что Контракт запрещает мне брать тебя сейчас.

— Тебе запрещает закон. Не совесть.

— Совесть у инкубов вещь переменчивая.

— Значит, я правильно тебя ненавижу.

В чёрных глазах Люциана вспыхнул алый отсвет.

— Ненависть — удобное чувство, Алиса. Оно почти не отличается от желания, если не знать вкуса обоих.

Я размахнулась и ударила его по лицу.

Не сильно. Скорее от злости, чем с расчётом. Но пощёчина прозвучала звонко.

Сад вокруг нас замер.

Я ожидала чего угодно: вспышки ярости, смеха, мгновенного наказания. Но Люциан только медленно повернул голову обратно и коснулся щеки кончиками пальцев.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — я действительно начну ждать наш первый год.

Он ушёл прежде, чем я успела ответить. И именно это было хуже всего.

Потому что я поняла: моего страха ему недостаточно. Его интересовало сопротивление.

Первую настоящую трещину в фасаде дворца открыла мне Веридис.

Она вызвала меня к себе на исходе месяца, и даже Кайрос, услышав, куда меня приглашают, нахмурился.

— Не пей ничего, что она даст, если не хочешь узнать слишком много о себе, — сказал он, листая очередной свод законов.

— Это предупреждение или шутка?

— С Веридис оба варианта часто совпадают.

— Почему вы её терпите?

Кайрос не сразу ответил.

— Потому что Дом Шестерых держится не на дружбе. На балансе. Веридис нужна нам так же, как мы нужны ей. Пока.

— А мне она зачем?

— Чтобы понять, какая именно из твоих слабостей покажется ей самой удобной.

Покои Веридис были белыми.

Не светлыми. Не серебряными. Именно белыми — болезненно, стерильно, как в больнице или морге. Пол, стены, мебель, занавеси. Даже огонь в камине казался не золотым, а бледным. На этом фоне зелёные глаза Веридис сияли почти неестественно.

Она сидела за маленьким столиком, на котором стоял фарфоровый чайник и две чашки.

— Садись, — сказала она.

На этот раз я села без спора. Иногда послушание позволяло дольше выбирать, когда именно начинать битву.

— Ты учишься быстрее, чем я ожидала, — произнесла Веридис, наливая чай. — Обычно люди ломаются о сам факт чужого мира. Ты же уже пытаешься искать союзников.

— Я ищу способы выжить.

— Это одно и то же.

Она пододвинула ко мне чашку.

Жидкость внутри была прозрачной, чуть зеленоватой. Пахла травами и чем-то металлическим.

Я не прикоснулась.

— Мудро, — заметила Веридис. — Это не яд. Яд был бы слишком прост.

— Тогда что это?

— Правда. Настой, который снимает красивую прослойку лжи между мыслью и речью.

— Звучит отвратительно.

— Зато полезно. Пей.

— Нет.

Она подняла взгляд.

— Это приказ Дома, Алиса.

У меня внутри всё сжалось от бессильной злости. Я взяла чашку и сделала глоток. Вкус оказался горьким, сухим, как полынь на железе.

Ничего не произошло. Только по языку пробежал холод.

Веридис улыбнулась.

— Отлично. Теперь поговорим честно.

— Мы и так говорим честно.

— Нет. Ты говоришь от обороны. Я хочу услышать ядро.

Она откинулась на спинку кресла.

— Ты нас боишься?

— Да.

Ответ сорвался прежде, чем я успела выстроить что-то более красивое.

— Всех одинаково?

— Нет.

— Кого сильнее всего?

Я попыталась промолчать, но внутри будто сжался невидимый крючок.

— Тебя.

Веридис кивнула, словно услышала ожидаемое.

— Почему?

— Потому что ты не хочешь меня. Не видишь во мне ни ресурс, ни загадку, ни ученицу. Ты хочешь доказать, что люди должны ломаться. И будешь терпеливее остальных.

Её пальцы на чашке едва заметно напряглись.

— Неплохо. Ещё один вопрос. К кому из нас тебе труднее всего относиться как к чудовищу?

На этот раз я не просто попыталась промолчать. Я физически почувствовала сопротивление — как будто горло стянули проволокой.

— Ни к кому.

На столе рядом с моей чашкой тонко треснула фарфоровая ложка.

Веридис опустила глаза на трещину.

— Ложь.

Мне стало холодно.

— Переформулирую, — сказала она мягко. — Чьё одобрение тебе уже неприятно важно?

Я сжала под столом пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Кайроса.

Сказав это, я будто услышала собственное признание со стороны и сама себе не поверила. Важно? Когда успело стать важно? Его взгляд? Его уроки? Его редкое, почти сдержанное одобрение, когда у меня получалось правильно прочитать руну или выдержать удар Малхуса без паники?

Веридис не улыбнулась победно. Хуже. Она стала очень внимательной.

— Интересно, — сказала она. — Ты ещё не любишь. Рано. Но уже тянешься туда, где видишь порядок и защиту.

— Это не твоё дело.

— Всё, что касается равновесия Дома, моё дело.

Она поставила чашку и поднялась.

— Послушай меня внимательно, девочка. Кайрос опаснее всех. Не потому, что жесток. Не потому, что силён. А потому, что умеет выглядеть тем, рядом с кем можно положить голову и выдохнуть. И если ты когда-нибудь решишь, что рядом с ним безопасно, — это будет твоя самая большая ошибка.

— Почему? Потому что ты сама хотела бы быть на его месте?

Слова вырвались прежде, чем я успела оценить их последствия.

В тишине что-то щёлкнуло.

Магия.

Белые ленты света взвились от пола и за секунду стянули мои запястья к спинке стула. Не больно. Неподвижно.

Веридис подошла вплотную.

— Вот видишь, — тихо сказала она. — Боль ты выдерживаешь лучше, чем догадки.

Она провела пальцем по моей щеке. Кончик пальца был ледяным.

— Я предупреждаю тебя не из ревности. А из опыта. Любая привязанность к хозяину делает раба мягче. Любая мягкость рано или поздно продаётся слишком дёшево.

— Тогда почему вы вообще держите нас в живых? — спросила я, не отводя взгляда. — Почему не превращаете в пустые сосуды сразу?

— Потому что пустые сосуды быстро трескаются. А живые души дают больше энергии.

Это была самая честная фраза за весь разговор.

Она освободила мои руки так же резко, как связала.

— Иди. Настой кончится к ночи. Но сказанное останется.

Осталось.

Потому что ночью, лёжа в своей кровати и слушая, как за окнами шумит багровый ветер, я думала не о Люциане и не о Веридис.

Я думала о том, что мне действительно важно, как на меня смотрит Кайрос.

И ненавидела себя за это.

Первый закон я выучила не на уроке.

Первый закон я поняла в тот день, когда впервые увидела, как наказывают не рабов, а демонов.

Это случилось в библиотеке. Я сидела за столом с книгой о домовых клятвах, когда по всему крылу прокатился глухой удар — как если бы огромный колокол прозвучал не в воздухе, а в самой кости.

Эзра поднял голову.

— Что это было?

— Созыв Дома, — сказал он.

— И?

— И кто-то перешёл границу дозволенного.

Он закрыл книгу.

— Идём. Тебе полезно это увидеть.

Мы пришли в зал, где с потолка свисали чёрные цепи. В центре стоял круг из рун. Внутри него — Люциан. Крылья распахнуты, челюсть сжата так сильно, что проступали клыки. Напротив — Кайрос, Малхус, Веридис, Тень и Эзра. У всех лица были другими, чем обычно: без иронии, без ленивой усталости, без игры.

Судебными.

— Я ничего не сделал, — сказал Люциан, и это прозвучало как рычание.

— Ты вошёл в покои источника без уведомления и держал связь дольше дозволенного времени, — холодно произнёс Кайрос.

— Я не прикоснулся к ней.

— Ты пытался продавить контур страха одним только присутствием. Это считается предконтактным кормлением.

Я замерла. Значит, тот вечер на балконе не был простым визитом. Он действительно пытался взять своё раньше срока — просто не телом, а иначе.

Люциан заметил мой взгляд.

— Скажи им, — бросил он. — Я не тронул тебя.

Правда была неприятной. Но всё же правдой.

— Не тронул, — сказала я.

Кайрос не отвёл от него глаз.

— Это не отменяет попытки. Дом несёт ответственность за каждый шаг к источнику.

— И что? — Люциан усмехнулся, но усмешка вышла хищной и рваной. — Вы вырвете мне крылья? Запрёте на год без ритуалов? Сделаете вид, будто я не тот, кто первым почувствовал её силу?

Малхус шагнул вперёд.

— Мы напомним тебе закон.

То, что случилось дальше, было коротким и страшным именно своей деловитостью. Малхус ударил Люциана руной плети — не по телу, по крыльям. Тёмные перепонки вспыхнули красным. Люциан стиснул зубы, но не издал ни звука. Веридис закрыла круг магией, чтобы боль не ушла наружу. Кайрос прочитал формулу взыскания. Эзра закрепил её на крови. Тень стоял рядом и принимал остаточный удар в контур, чтобы наказание не сорвало Дом.

Я смотрела, как страдает демон, который пугал меня больше всех после Веридис, — и понимала одновременно две несовместимые вещи.

Здесь действительно существовал закон.

И этот закон всё равно не делал мир справедливым.

Когда всё закончилось, Люциан опустился на одно колено. Крылья у него дрожали.

Кайрос повернулся ко мне.

— Запомни, Алиса. Контракт не милосерден. Но он точен. Если кто-то нарушит его в отношении тебя, это можно будет взыскать.

— И что мне это даст? — спросила я. — Меньше боли?

— Нет. Но иногда — шанс не стать вещью окончательно.

Я посмотрела на Люциана.

Он тоже поднял на меня глаза. В них не было раскаяния. Только ярость, стыд и что-то ещё — впервые человечески похожее на признание границы.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Потому что закон, который я ненавидела, внезапно оказался единственной трещиной, через которую в мой плен просачивался воздух.