Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 2

Когда тебе семь лет, мир должен состоять из простых вещей. Запах жареных блинов по субботам, холодная горка металлических качелей, ощущение, что лето длится вечно. Мой мир состоял из воспоминаний о другой жизни, и они были тяжелее, чем все камни в моих карманах.

Я помнил всё. Не обрывками, не смутно, как помнят многие. Я помнил, как в тридцать пять лет заказывал двойной эспрессо в баре на первом этаже офисного центра. Помнил запах его кожи – дорогого одеколона с горькой ноткой усталости. Помнил, как скрипело кресло в его кабинете, когда он откидывался назад, глядя на меня поверх стопки документов. Его звали Артём, и он был моим начальником. А ещё – моим убийцей.

Теперь я – Лёва. Леонид, если быть точным, но все зовут меня Лёвой. И мне – семь. Я сидел на детском стульчике за своим низким столиком и пытался нарисовать акварелью корабль. Рука не слушалась, выходили кривые каракули. В прошлой жизни я мог бы набросать четкий эскиз маркерами на планшете. Здесь и сейчас мои пальцы были короткими, пухлыми и совершенно непослушными.

– Красиво получается, солнышко! – мама прошлась рукой по моим волосам. Её прикосновение было теплым, чуть влажным от теста для печенья. Она не знала, что внутри этого маленького тела живёт кто-то ещё. Кто-то, кто смотрит на неё не глазами сына, а глазами взрослого мужчины, который заметил бы усталость в её глазах и легкую дрожь в руках. Она думала, что я просто очень тихий и задумчивый ребенок.

«Тихий» – это было ключевое слово. В первые годы было невыносимо тяжело. Язык, эти неуклюжие детские звуки, которые с трудом складывались в слова. Я хотел спросить: «Мама, что за дела ты ведёшь, что так измотана?», а выходило: «Мама, игюк». И все умилялись. Ад.

Писать я научился рано, в четыре. Настоящими буквами, связными предложениями. Это был мой спасательный круг. Я вёл дневник. Не в тетрадке с котиками, а в толстом черном блокноте, который стащил с папиного стола. Писал карандашом, мелким почерком, экономя место. Это были не детские росчерки. Это была хроника. Попытка зафиксировать прошлое, пока оно не расплылось, и осмыслить настоящее, которое казалось чем-то невероятным, далеким и… чем-то смешным, абсурдным.

«14 марта. Сегодня на прогулке увидел мужчину, похожего на Сергея из бухгалтерии. Тот самый наклон головы, когда слушает. Сергей погиб в аварии за месяц до… до моего перерождения. Совпадение? Вероятность низкая. Здесь он вел за руку девочку. Его дочь? В прошлой жизни он был холост. Или скрывал? Нужно наблюдать».

Я спрятал блокнот под матрас, в щель между ним и диванной спинкой. Моя главная тайна. Если бы его нашли… я старался даже не думать об этом. Меня бы просто не поняли. Сочли бы больным, фантазером, отправили бы к врачам. А я не мог позволить, чтобы меня «лечили». Мне нужно было понять, почему это произошло. Зачем? А главное – что теперь делать.

Папа вернулся поздно. Я лежал в кровати, притворяясь спящим, и слушал их разговор на кухне. Приглушённые голоса, звон посуды.

– …снова эти звонки, – говорила мама. – Молчат в трубку. Я уже думаю сменить номер.

– Не стоит, – отозвался папа. Его голос был ровным, спокойным, но в нём была та же металлическая нотка, что и у Артёма, когда он лгал. – Просто спам какой-то. Пройдёт.

Я знал, что это не спам. Неделю назад, играя под столом, пока мама говорила по телефону, я услышал обрывок ее фразы: «…но он же просто ребенок!» И потом, после паузы, сдавленно: «Хорошо. Я подумаю».

Кто звонил? Кто интересовался мной? И почему мама, такая обычно открытая, ничего не рассказывала папе про суть этих звонков?

Я закрыл глаза, и передо мной всплыло последнее воспоминание из прошлой жизни. Не офис. Не Артём. А тёмный складской комплекс на окраине города. Я ехал туда ночью, по срочному вызову. Мне сказали, что там проблема с контрабандной партией, которую мы… «оптимизировали» через офшоры. Я был не просто менеджером. Я был тем, кто умел прятать концы в воду. Финансовым гением тени.

Но на складе меня ждал не разгневанный контрабандист. Там ждал Артём. С пистолетом в руке, который выглядел в тусклом свете фонарей игрушечным и неестественно огромным.

– Прости, Кирилл, – сказал он, и его голос впервые за десять лет совместной работы дрогнул. – Ты знал слишком много. И ты начал задавать вопросы не по адресу. О тех счетах… о детях.

Я не успел ничего спросить. Грохот. Удар в грудь, не боль, а скорее страшный, всесокрушающий толчок. Тёмное небо над головой, холодный асфальт под щекой. И его последние слова, уже удаляющиеся, сказанные кому-то по телефону: «…сделано. „Перевёртыш“ активирован. Да, чистый. Следов нет».

«Перевёртыш». Это слово врезалось в угасающее сознание.

И теперь, семь лет спустя, в теле ребёнка, я слышу его снова. Не во сне. Наяву. Сегодня днем, пока я копался в песочнице, двое мужчин в обычной одежде стояли у забора детской площадки. Они не обращали внимания на детей. Их взгляд был всецело прикован к маме, которая читала книгу на скамейке. Один из них, высокий, с сединой на висках, что-то сказал в рацию. И я, с моим слухом, отточенным годами тишины и наблюдения, уловил это странное, леденящее душу слово сквозь шум ветра и детские крики.

«…подтверждаю. Объект – мать „Перевертыша“. Наблюдение продолжаю».

Я уронил совочек. Песок забился под ногти, но я не чувствовал ничего, кроме лютого, всепоглощающего холода внутри.

Они были здесь. Те, кто знал. Те, кто стоял за Артёмом. И они наблюдали не только за мной.

Они наблюдали за моей новой матерью.

Я подошёл к ней, обнял её за шею, уткнулся лицом в куртку. Пахло яблоками и домом.

– Что случилось, Лёвушка? Замерз?

– Нет, – прошептал я. – Просто люблю тебя.

Она засмеялась, поцеловала в макушку. А я смотрел поверх ее плеча на того мужчину. Наш взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная, безоценочная констатация факта, как у ученого, рассматривающего подопытного кролика.

В тот вечер, когда в квартире воцарилась тишина, я достал свой блокнот. Дрожащей рукой (опять эти детские, предательские пальцы!) я вывел на чистой странице:

«ГЛАВА ПЕРВАЯ. Они нашли нас. Они называют меня „Перевёртыш“. Мама в опасности. Папа что-то знает, но молчит. Я должен защитить их. Я должен вспомнить ВСЁ. Даже если это убьёт меня во второй раз».

Я закрыл блокнот и прижал его к груди. Камней в карманах не было. Но груз на душе был тяжелее целой горы. Игра началась. И на кону стояла уже не только моя странная, двойная жизнь. На кону стояли жизни тех, кого я, против всех законов разума и памяти, успел полюбить в этой новой, хрупкой реальности.