Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 3

На следующий день мама отвела меня к врачу. Не к нашему участковому педиатру, а в частную клинику, в кабинет с табличкой «Детский невролог». Паники не было, только спокойная, вымученная решимость в ее глазах. Вчерашний «инцидент» она, видимо, списала на что-то своё.

– Просто плановый осмотр, Лева, – сказала она, завязывая мне шарф. Голос был слишком ровным. – Там есть интересные игрушки.

Я кивнул, изображая легкое любопытство. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Они надавили на нее. Телефонный звонок вчера вечером, когда папа вышел выносить мусор, был решающим. Я не расслышал слов, но по тому, как она прислонилась лбом к стеклу балконной двери, как сгорбились её плечи, было понятно всё. Ей приказали проверить меня. Значит, их власть над ней была не просто наблюдением. Были какое-то рычаги давления. Долг? Прошлое? Что-то, что заставляло её бояться.

Кабинет невролога пах антисептиком и бездушием. Игрушки – пластиковые, яркие, стерильные – лежали в корзине нетронутыми. Врач, женщина лет сорока с усталым, умным лицом, задавала маме вопросы, а краем глаза изучала меня.

– Поведенческие изменения? Излишняя замкнутость? – спрашивала она.

– Он всегда был тихим, – отвечала мама. – Но в последнее время… будто уходит в себя. И говорит иногда странные вещи. Во сне. И не только.

«Говорит». Значит, я проболтался. Во сне или в бреду, в моменты, когда контроль ослабевает. Проклятье этого детского мозга – он не мог выдержать нагрузку взрослой памяти, он сбрасывал давление через речь. Что я мог сказать? Имена? Детали? Слово «Перевертыш»?

– Лёва, – врач повернулась ко мне, натянув профессиональную улыбку. – А давай ты мне расскажешь, что ты любишь делать?

Я посмотрел на неё своими широкими, наивными, как ей должно было казаться, глазами.

– Рисовать схемы, – сказал я чистым, тонким голосом.

– Схемы? Какие схемы? – её брови поползли вверх.

– Электрические. Или как деньги ходят. – Я сделал паузу, наблюдая, как улыбка на её лице застывает. Мама замерла. – Но лучше я расскажу про сны. Мне снятся сны про большой офис. И про человека по имени Артём.

В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Даже шум кондиционера казался навязчивым рокотом.

– Что он делает, этот Артём? – спросила врач, и в её голосе пропала вся слащавость. Появился острый, профессиональный интерес.

– Он сердится, – сказал я, делая вид, что сосредоточенно ковыряю пальцем дырку на колготках. – Потому что я знаю про счета. Про счета в банке, где лежат деньги для детей. Это плохо?

Я рисковал. Рисковал чудовищно. Но играть в полное неведение было уже невозможно. Они подозревали. Значит, нужно было дать им что-то, что они могли бы объяснить. Но объяснить так, как мне было нужно.

– Каких детей? – голос мамы дрогнул.

– Не знаю. Которые во сне. И там ещё есть слово… – я нарочно замялся, делая вид, что вспоминаю. – «Перелётыш»? Нет. «Перевёр… перевёртыш». Что это?

Врач и мама обменялись взглядом. Взглядом полного, леденящего непонимания. И это было то, чего я добивался. Они не знали этого слова. Значит, оно было из узкого, закрытого лексикона тех, кто за мной наблюдал. Врач, какой бы опытной она ни была, была внешним звеном. Ей просто заказали «проверить ребёнка». Она не была в теме.

– Это просто сон, солнышко, – наконец выдавила из себя мама. Но её глаза были полны ужаса. Не перед моим «сумасшествием», а перед чем-то другим. Она УЗНАЛА что-то в моем бреде. Не имя Артёма, а что-то ещё. «Счета для детей». Эта фраза что-то значила лично для неё.

Осмотр продолжился. Мне провели ЭЭГ, попросили собрать пирамидку, нарисовать человека. Я намеренно сделал всё чуть хуже, чем мог, изобразил человека с неестественно длинными руками и квадратной головой. Детский рисунок. Пусть думают, что у меня богатая фантазия, подпитываемая телевизором.

Врач выписала направление на дополнительные анализы и мягко порекомендовала «создать спокойную обстановку, избегать стрессовых факторов». Её заключение, которое я позже подсмотрел в её компьютере, пока она выходила: «Состояние требует наблюдения. Возможны элементы синдрома Аспергера в сочетании с высокой тревожностью и проявлениями эйдетизма (фотографическая память на отдельные образы). Рекомендована консультация детского психолога».

Они купились. Купились на мою легенду. Я был не ребенком с памятью прошлой жизни, а тревожным, замкнутым мальчиком с бурной фантазией и случайно услышанными где-то взрослыми словами. Это был щит. Хрупкий, но щит.

Обратно ехали в такси молча. Мама смотрела в окно, её рука сжимала мою с такой силой, что было больно, но я не отнимал ее.

Дома она уложила меня спать днём, чего не делала уже год. Накрыла одеялом, поправила подушку.

– Спи, Лёва. Всё хорошо.

– Мам, – сказал я, хватая её за руку, прежде чем она ушла. – Ты боишься?

Она вздрогнула. Потом села на край кровати. В её глазах шла борьба.

– Нет, конечно. Просто… взрослые иногда говорят странные вещи. И детям кажется, что это правда. Ты всё понял?

Я кивнул, изобразив полное доверие. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными.

Я ждал, пока её шаги затихнут в коридоре, и дождался щелчка замка в ее спальне. Тогда я выполз из-под одеяла. Мне нужно было к папиному компьютеру. Он работал системным администратором, у него были старые, никому ненужные «таланты» взлома простых паролей, о которых он хвастался в прошлой жизни за пивом с друзьями. Детали всплывали сейчас, как осколки.

Я забрался на его кресло. Компьютер был под паролем. Но я помнил, как однажды, когда папа водил моей рукой по мышке, я видел, как он вводил пароль. Детская память, эйдетизм – это была не просто легенда. Это была моя суперсила. Я воспроизвел движения его пальцев. «Деньрождениямамы2020». Глупо, но сработало.

Я искал быстро, метафорически ощущая часы, тикающие у меня над головой. Файлы, письма, история браузера. И нашёл. В облачном хранилище, привязанном к старой учетке, которой он, видимо, давно не пользовался. Папка с названием «Старые дела». В ней – сканы документов. Доверенности. Договоры об усыновлении.

Да. Усыновлении.

Я не был их кровным сыном. Я был найден. В возрасте примерно полутора лет. В частном закрытом приюте «Оберег», который через год после моего усыновления благополучно сгорел дотла, как гласила справка, «в результате несчастного случая».

И была еще одна бумага. Заключение какого-то комитета, подписанное людьми, чьи фамилии ничего мне не говорили. Сухой бюрократический язык скрывал суть: «…ребёнок, обозначенный как «Субъект «В», признан пригодным для передачи в семью при условии постоянного наблюдения состояния и предоставления ежегодных отчётов…»

Субъект «В». Не Леонид. Не Лёва.

И последняя находка, сделавшая меня холодным и бездонно пустым внутри: фотография. Не моя. Фотография молодой женщины с темными волосами и моими глазами. На обороте, знакомым почерком Артёма (я узнал бы его из тысячи), было написано: «Елена. Мать Субъекта „В“. Ликвидирована при сопротивлении. Ребенок изъят».

Щелчок замка в прихожей. Папа вернулся с работы рано.

Я выключил монитор, соскользнул с кресла и замер под столом, прижав колени к груди. Шаги приближались к кабинету. Дверь скрипнула. Я видел его ботинки. Они остановились перед компьютерным столом. Папа что-то пробормотал про оставленный включенным свет, щелкнул выключателем. И замолчал.

Он почувствовал. Он почувствовал чужое присутствие в своей берлоге. Он стоял неподвижно секунд десять, которые показались вечностью. Потом раздался звук включения монитора. Ещё пауза. Он проверял историю действий. Стирал следы.

Его ботинки развернулись и медленно направились к выходу. Но на пороге он снова остановился.

– Лёва? – тихо позвал он. Не как отец сына, а как сторож, услышавший шорох в тёмной комнате.

Я не дышал. Сердце колотилось так, что казалось, он услышит его под столом.

Он вздохнул. Шаги удалились.

Я сидел в темноте, под папиным столом, обняв колени. Всё, что я думал, что знал о своей новой жизни, рассыпалось в прах. Я не был случайным реинкарнатом. Я был «изъят». Я был «Субъектом». Моих настоящих родителей убили. А эти люди, которых я называл мамой и папой… они были смотрителями. Надзирателями в уютной, любящей тюрьме.

И теперь они боялись. И я их боялся. И те, кто наблюдал за нами снаружи, они боялись чего-то большего.

В блокноте, той же ночью, я написал только одну строчку, крупно, давя на карандаш так, что он едва не сломался:

«ГЛАВА ВТОРАЯ. Я не их сын. Я – образец. И образец начинает показывать не те свойства. Что они сделают с бракованным товаром?»