Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 5

После визита дяди Миши в доме поселился новый звук – тишина. Не просто тишина, а густая, тягучая, как холодец. Мама перестала даже пытаться говорить со мной о чём-то, кроме еды и уроков. Она стала тенью в собственном доме. Я ловил её взгляд на себе – быстрый, испуганный, виноватый. Она боялась не только их. Она начала бояться меня. Своего странного сына, который принёс в её жизнь этот кошмар.

Папа же, наоборот, стал проводить дома больше времени. Но это не было уютом. Он сидел в кресле с ноутбуком, но не работал. Он просто смотрел в экран, а взгляд у него был пустой, направленный куда-то внутрь себя. Он курил на балконе одну сигарету за другой, хотя бросил пять лет назад.

И я понимал, что он на распутье. Он больше не просто «смотритель». Дядя Миша дал ему понять, что ситуация выходит из-под контроля. Что их образцовый мальчик трещит по швам. И теперь папе, Андрею, нужно было принять решение. Защитить ли ту, кого он восемь лет называл женой, и того, кого он шесть лет называл сыном? Или выполнить приказ, какой бы ужасный он ни был.

Этот разговор не мог не состояться. Он случился в пятницу вечером. Мама ушла в аптеку – у неё снова разболелась голова, что теперь случалось каждый день.

Папа позвал меня не в гостиную, как это бывало ранее, когда не начался весь этот кошмар, для душевных бесед, а в свой кабинет. Он закрыл дверь. Он не закрылся на ключ, но звук щелчка закрывающейся двери из-за натянутых нервов прозвучал для меня как удар грома. Он сел за свой стол, я остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя на ковре у директора. Только директор был мой отец, а я – его подопытная мышь.

– Садись, Лёва, – сказал он. Голос был усталый, без злости, но в нем не было и тепла.

Я сел на краешек стула. Ждал.

– Ты… что ты помнишь? – спросил он вдруг, глядя не на меня, а на свои руки, лежащие на столе. – Не про сны. Не про картинки. А по-настоящему. Кем ты был?

Вопрос повис в воздухе. Это была не проверка. Это была отчаянная попытка понять. Он искал в моих глазах не ребёнка, а того, кто сидел внутри.

Я мог солгать. Сказать что-то расплывчатое. Но я устал. Устал от этой игры, от этого постоянного напряжения. И в его глазах я увидел не только страх, но и боль. Настоящую человеческую боль. Ту, которую нельзя подделать.

– Я был Кириллом, – сказал я тихо, но чётко. Мой детский голос прозвучал нелепо, произнося это взрослое имя. – Мне было тридцать восемь. Я работал финансистом в компании «Вертикаль». Мой начальник, Артём, убил меня на складе. Выстрелил в грудь. Потому что я узнал про счета. Про деньги, которые шли не на строительство детских домов, а на что-то другое. Перед смертью я услышал, как он сказал по телефону: «Перевёртыш активирован. Чистый».

Папа слушал, не двигаясь. Его лицо стало серым, как пепел. Он не выглядел удивленным. Он выглядел так, будто услышал подтверждение своему худшему кошмару.

– Твоя… твоя настоящая мать, – с трудом выдавил он, – её звали Елена. Она пыталась тебя спасти. Они убили и её. Мы… нас нашли через полтора года после того, как тебя поместили в приют «Оберег». Нам сказали, что ты – особенный ребёнок. Сирота, пострадавший от системы. Что у тебя может быть травма, необычные способности. Нам предложили тебя взять. Даже заплатили нам за это. Они дали мне хорошую работу, квартиру… – он замолчал, закрыл лицо руками. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. – Нам сказали, мы должны просто любить тебя. И сообщать, если ты… если ты начнёшь вспоминать.

– Сообщать дяде Мише? – спросил я.

Он кивнул, не произнеся ни звука. Потом встал, подошёл к окну, встав спиной ко мне.

– Я не знал про убийства, Лёва. Клянусь. Я думал, это какая-то… секретная программа по реабилитации одарённых детей из неблагополучных семей. Что-то вроде того. Но потом… стали происходить вещи. Пожар в приюте. Исчезновение врача, который тебя обследовал в два года. Эти звонки. Визит Миши. Он показал мне фотографии… – голос его сорвался. – Фотографии, где я получаю конверт с деньгами. Где твоя мама подписывает какие-то бумаги, не глядя. Он сказал, что мы соучастники. Что если мы не будем сотрудничать, нас посадят. А тебя… тебя отправят в место, где ты будешь только номером. Навсегда.

Он обернулся. Лицо было искажено мукой.

– Я не знаю, что делать. Я не могу их предать. Не могу отдать тебя. И не могу смотреть, как Маша сходит с ума от страха. Она не такая сильная. Она верит, что если мы будем хорошими, они оставят нас в покое.

Это был крик души. Крик загнанного в угол человека. И в этот момент он перестал быть «папой из протокола». Он стал просто Андреем. Слабым, запутавшимся, напуганным человеком.

Я встал и подошёл к нему. Хотел обнять, но не смог. Внутри меня произошла неловкая борьба и я просто встал рядом.

– Они не оставят в покое, – сказал я. – Они уже «почистили» мой старый тайник. И человека, который за ним следил. Я для них – эксперимент, который повел себя не так, как нужно было. А бракованные образцы либо уничтожают, либо… переформатируют. Стирают память. Навсегда.

Он вздрогнул.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю. Я догадываюсь. Так поступил бы я на их месте. В прошлой жизни, – мне было горько это признавать. – Артём так и поступил с теми, кто знал лишнее.

Мы стояли молча, глядя в тёмное окно, где отражались наши силуэты – большой и маленький. Два чужака, связанные одной страшной тайной.

– Что же нам делать? – прошептал он, уже не мне, а самому себе.

– Бежать, – сказал я. – Далеко и надолго. Сменить все: имена, лица, страну.

– У них везде есть глаза, Лёва. Ты же сам видишь.

– Значит, нужно сделать то, чего они не ждут от нас. От тебя и мамы. И от семилетнего мальчика.

– Что?

– Не убегать. Напасть первыми. Найти то, что их держит. То, за что они убили меня тогда. Эти счета. Эти «деньги для детей». Это их слабое место. Всегда есть слабое место.

Он смотрел на меня с ужасом и странным уважением. Так смотрят не на сына, а на равного. На партнёра по несчастью. Я видел, как ему было тяжело принять правду. Реальность оказалась страшнее, чем можно было бы представить, но ещё страшнее было то, что мальчик, которого ты воспринимал сыном, является взрослым мужчиной.

– Ты… ты же ребёнок. Тебя сметут.

– Я уже был мёртв один раз, – ответил я. – Страшно, но привыкаешь. А вы… вы дали мне семь лет жизни. Настоящей. Даже если она была ложью, она была хорошей. За это стоит бороться.

На кухне щёлкнул замок. Мама вернулась. Папа быстро вытер глаза, сделал глубокий вдох.

– Ни слова ей, – резко сказал он. – Пока. Она не выдержит. Она… она всё ещё надеется, что это кошмар, который кончится.

Я кивнул. Мы снова стали актёрами. Но теперь у нас был общий секрет. Общий заговор.

Позже, лёжа в кровати, я думал о его словах. «Она надеется». Надежда – это самое опасное в нашей ситуации. Она ослепляет. Но и у меня теперь была надежда. Хрупкая, как паутина. Папа – не враг. Папа – заложник, как и я. И у заложников, если они действуют вместе, есть шанс.

Я достал блокнот. Сегодня я писал не о страхе, а о плане. Первом в этой жизни.

«ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Папа на моей стороне. Не до конца, не без страха, но он на моей стороне. Это меняет всё. Теперь у нас есть два фронта: внешний (ОНИ) и внутренний (мамина надежда и страх). Чтобы победить, нужно атаковать по двум фронтам сразу. Маму нужно мягко, медленно готовить к правде. А им – подкинуть такую „информацию“, которая заставит их суетиться и ошибаться. Нужна приманка. И я знаю, какая. Мне нужно „вспомнить“ номер того самого счёта. Тот, из-за которого меня убили. И сделать так, чтобы они узнали об этом. Тогда они полезут в свою нору, чтобы его проверять. А в норе всегда видно, кто есть кто».

Я закрыл блокнот. Впервые за долгое время я почувствовал помимо страха азарт. Тот самый, холодный и расчётливый азарт, который двигал мной в прошлой жизни, когда я строил свои финансовые ловушки. Теперь я строил ловушку для своих палачей. И для этого мне нужно было снова стать Кириллом. Хотя бы на немного. Стать тем, кого они так боятся.