Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 7

Знак пришёл не так, как я ожидал. Я думал, это будет ещё одна записка или какой-то намёк от Алисы, или внезапный визит дяди Миши.

Но всё оказалось проще и страшнее.

В субботу утром папа, как обычно, собрался на «работу». Он уже неделю делал вид, что всё нормально, но я видел, как его руки дрожали, когда он завязывал шнурки. Он потрепал меня по голове, крикнул маме: «Я буду вечером!» – и вышел. Дверь захлопнулась с тем обычным звуком, который теперь резал слух.

Мама молча убрала со стола, потом села на кухне с телефоном. Она не звонила, просто листала ленту соцсетей, но взгляд у неё был пустой, стеклянный. Я заперся у себя, сделал вид, что собираю лего. На самом деле я прислушивался. К каждому шороху в подъезде, к гулу лифта.

Через два часа раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Мама вздрогнула, как от удара. Я замер в комнате, схватив в руку пластиковый кирпичик так сильно, что пальцы побелели.

Мама пошла открывать. Я услышал её голос, сдавленный, испуганный: «Андрей? Что случилось?..»

Ответил чужой, не папин голос что-то. Низкий, вежливый. Я бесшумно подкрался к щели своей приоткрытой двери.

В прихожей стояли двое в обычных куртках. Но осанка и взгляд выдавали их – копы. Или военные. А, может быть, и вовсе те, кто хуже и тех, и других. Один держал в руках папину рабочую сумку. Тот самый кожаный портфель, который я ненавидел за его запах старого табака и офисной тоски.

– …к сожалению, несчастный случай, – говорил низким голосом старший. У него было обычное, быстро забывающееся лицо. – На производстве. Оступился. Упал с лестничного марша. Скорая приехала сразу. Но… – по нему было видно – играет, – Соболезнуем, Мария.

Мама не закричала. Она издала странный звук – будто весь воздух разом вышел из неё, и она осела на пол, прямо на кафель прихожей, как пустой мешок из-под картошки. Мужчина попытался её подхватить, но она отшатнулась, прижалась спиной к стене, уставившись в одну точку.

– Где… где он? – прошептала она.

– В морге при предприятии. Процедуры, оформление… мы вам поможем. Сейчас главное – вам держаться. И ребёнку.

Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по щели моей двери. Они знали, что я здесь. Они всё видели.

В этот момент во мне что-то переломилось. Это не было ощущением горя или страха. Была холодная, ясная волна, смывающая всё, как цунами. Они убили его. Убили моего папу. Андрея. Того, кто дал мне деньги и ключи. Того, кто в ванной сказал: «Если что – беги».

Это было не предупреждение. Это был приговор. Они «почистили» его за то, что он знал слишком много. Или за то, что он мог знать. Или просто потому, что паника вокруг того счёта требовала жертвы для успокоения. Он был самым слабым звеном. Смотрителем, который начал задавать вопросы.

Я не помню, как вышел из комнаты. Просто оказался в прихожей, глядя на этих людей. Я чувствовал, как моё лицо стало гладким, каменным. Не детским.

– Папа умер? – спросил я своим тонким, противным голоском.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами. Тот, что был помоложе, сжал губы. Старший наклонился ко мне.

– Да, мальчик. Очень жаль. Твой папа был хорошим человеком. Ты должен теперь заботиться о маме.

Ложь лилась из него, как сироп. Липкая, ядовитая.

– Можно я посмотрю его вещи? – спросил я, глядя на портфель.

– Лёва, не сейчас… – попыталась остановить меня мама, но её голос был беззвучным шепотом.

– Почему нет? – сказал старший с фальшивой добротой. – Конечно, можно. Он тебе что-то обещал?

Он протянул мне портфель. Я взял его. Он был тяжёлым. Пах не только табаком. Пахло чем-то металлическим, чужим. Они его обыскали, конечно. Но не нашли того, что искали. Потому что там ничего не было. Всё важное было у меня в рюкзаке.

Я расстегнул замок, заглянул внутрь. Блокнот, пачка бумаг, ключи от офиса, паспорт. Всё на месте. Всё как у живого человека, который собирался на работу. Я закрыл портфель и прижал его к себе.

– Спасибо, – сказал я.

Старший кивнул, удовлетворённый. Ребёнок принял «подарок», успокоился. Значит, сцену горя можно будет контролировать.

– Мы зайдём завтра, поможем с документами, – сказал он маме. – Вы не одни.

Они ушли. Мама так и сидела на полу. Я подошёл, потрогал её за плечо. Она вздрогнула, посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Был животный, немой ужас. Она понимала. Не всё, но достаточно. Понимала, что это не несчастный случай.

– Мама, – сказал я тихо, но чётко. – Слушай меня. Они убили папу. Сейчас они будут наблюдать за нами. За тобой особенно. Они проверят, будешь ли ты молчать. Ты должна плакать. Ты должна горевать. Ты должна звонить родственникам, ходить в морг, делать всё, что делают люди, когда у них такое горе. Ты поняла?

Она медленно кивнула, не отрывая от меня широкого, испуганного взгляда.

– А… а ты? – прошептала она.

– Я буду рядом. Но мне нужно кое-что сделать. Сегодня. Пока они думают, что мы в шоке.

– Нет! – она схватила меня за руку, сжала так, что кости хрустнули. – Нет, Лёва, я не отпущу! Они убьют и тебя!

– Они убьют меня, если я останусь тут сидеть, – сказал я, глядя прямо ей в глаза. Я пытался вложить в свой детский взгляд всю твёрдость Кирилла. – Папа дал мне шанс. Он за это и погиб. Я не могу этот шанс выбросить. Я должен дойти до дуба.

Она смотрела на меня, и постепенно её взгляд менялся. Ужас отступал, уступая место чему-то другому. Растерянности? Решимости? Я не мог понять.

– Какой дуб? – спросила она.

– Тот, в парке. У него там… там может быть что-то важное. Папа говорил. Только мне.

Она отпустила мою руку. Поднялась, опираясь на стену. Выглядела она сейчас лет на девяносто.

– Хорошо. Но не один. Я… я пойду с тобой. Скажем, что идём… подышать. От горя. Так бывает.

Это был риск. Большой риск. Но я видел – она не отпустит. И, возможно, это было даже лучше. Мать с сыном, идущие в парк после страшного известия – это естественно. Неестественно было бы отпускать меня одного.

Мы молча оделись. Я взял свой рюкзак – инстинктивно, как всегда. Мы вышли. На лестничной клетке никого не было. Но когда мы вышли во двор, я увидел в окне первого этажа напротив тень. Кто-то быстро отошёл от стекла.

Их глаза были везде.

Мы шли медленно, мама держала меня за руку. Её пальцы были ледяными. Она не плакала, просто шла, уставившись перед собой. Я вёл её, как слепую.

Парк был почти пуст. Сырой ноябрьский ветер гнал по дорожкам жёлтые листья. Мы дошли до дуба. Он стоял, огромный и чёрный, будто вырезанный из ночи. Я оглянулся. Казалось, никого.

– Подожди тут, – сказал я маме. – Прислонись к дереву. Будет выглядеть, как будто тебе плохо.

Она кивнула, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Я полез в дупло. Оно было неглубоким, полным трухи и паутины. Я нащупал пальцами край – и там, под слоем мха, был маленький, плотный свёрток в полиэтилене.

Я сунул его в карман куртки, спрыгнул вниз.

– Всё, – сказал я. – Пошли домой.

Мы пошли обратно тем же шагом. Теперь я чувствовал жар свёртка у себя на груди, будто это был кусок радиоактивной руды.

Дома мама, наконец, дала волю чувствам, выход своему горю. Она заперлась в ванной, и я слышал, как она рыдает – глухо, безнадёжно, захлёбываясь. Я пошёл в свою комнату, заперся и развернул свёрток.

В свертке был маленький, плоский, как брелок, телефон. «Бабушка» – самые простые кнопочные. И один листок, сложенный вчетверо. Папин почерк, торопливый, нервный.

«Лёва. Если читаешь это – меня нет. Не верь их словам. Я не оступился. Меня увели двое в чёрном из отдела кадров, когда я зашёл за документами. Телефон и чистая симка куплены на левые деньги. В памяти один номер. Набрать только в крайнем случае. Сказать: „Заказ на берёзу не прошёл“. Он поймёт. Береги маму. И себя. Прости за всё. Папа.»

Я сидел на кровати, сжимая в руке этот холодный кусок пластика и металла. Слёз не было. Были только холод и ярость. Тихая, беззвучная ярость, которая заполнила меня всего, от кончиков пальцев до корней волос.

Они убили моего отца. Они сломали мою мать. Они отняли у меня вторую жизнь, даже не успевшую толком начаться.

Хорошо.

Значит, война.

Я спрятал телефон и записку в самое дно школьного пенала, под вкладыш. Затем лёг на кровать, уставившись в потолок.

Из-за стены доносились приглушённые рыдания. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

«Глава шестая. Они сделали первый выстрел. Теперь очередь за мной. Папин телефон – это не способ спастись. Это прицел. И я знаю, в кого нужно целиться».