Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 4

Следующие две недели прошли в призрачном, хрупком спокойствии, которое было хуже любой бури. Мы стали похожи на актеров в слишком затянувшейся пьесе, где каждый забыл свои реплики, но боялся выйти из роли. Папа засиживался на работе ещё дольше. Мама почти не разговаривала, её движения стали механическими: разогреть ужин, постирать, убрать… Она избегала смотреть мне в глаза.

А я наблюдал. Это было всё, что мне оставалось. Я стал тенью в собственном доме, впитывая каждую деталь, каждый намек.

Я нашёл прослушку. Не одну. Первую – в розетке за диваном в гостиной. Примитивный жучок на китайской микросхеме, прилепленный на жвачку. Его поставили давно, пыль скопилась сверху. Вторую – более совершенную, в виде кабеля USB-зарядки, воткнутой в блок у телевизора. Её установили недавно, вероятно, после визита к неврологу. Я не стал их извлекать. Пусть слушают наш леденящий быт, наши молчаливые ужины. Это была моя защита. Пока они слышат обыденность, они верят, что контроль сохраняется.

Но главное открытие ждало меня не в квартире. Оно ждало в школе. Точнее, на пути в неё.

Меня перевели в новый класс. Официальная причина – «для лучшей социальной адаптации». Неофициальную я понимал слишком хорошо: изоляция. В новом классе меня уже ждали. Не дети – тихие, слишком аккуратные мальчики и девочки, которые смотрели на меня не с детским любопытством, а с оценивающим, почти профессиональным интересом. Они не дразнились, не тянули за косички. Они «интегрировались». Задавали странные вопросы.

– Лёва, а тебе часто снятся цветные сны? – спросила одна девочка с двумя аккуратными хвостиками на перемене. Её звали Алиса, и у неё были слишком прямые, как у куклы, зубы.

– Иногда, – буркнул я, ковыряя пластилином.

– А в них есть числа? Номера? – не отставала она, улыбаясь. Улыбка не доходила до глаз.

– Нет. А тебе снятся такие сны или похожие?

Она что-то невнятно пробормотала и отошла. Это были не дети. Это были датчики. Живые, дышащие датчики, внедрённые в моё окружение. Система наблюдения становилась плотнее, персонализированнее.

И тогда я решился на отчаянный шаг. Если они читают мои цифровые следы, слушают мой дом, окружают меня соглядатаями, то оставалось одно средство связи из прошлого, аналоговое и мёртвое. Почтовый ящик.

В старом районе, где мы жили до переезда, был ветхий деревянный дом с заброшенным садом. В его покосившейся калитке ещё с моего раннего детства зияла дыра. Внутри калитки, если засунуть руку глубоко вверх, между ржавыми петлями, была щель. Идеальный тайник. Я показал его маме лет в пять, как свою «секретную пещеру». Она тогда рассмеялась. Надеюсь, забыла.

Я написал письмо. Не на бумаге – это было бы слишком опасно. Я использовал то, что не оставляет прямых следов. Старую магнитную ленту от разобранной кассеты. Острым концом скрепки я выдавил на ней точки и тире. Азбука Морзе. Мой отец в прошлой жизни был радиолюбителем, и это была наша тайная игра. Я помнил код до сих пор.

Сообщение было коротким: «Я КИРИЛЛ. ЖИВ. В ТЕЛЕ РЕБЁНКА. ОНИ ЗДЕСЬ. НУЖНА ПОМОЩЬ». Я не знал, кому это адресовано. Может, миру. Может, призракам прошлого. Может, единственному человеку из той жизни, кому я смутно доверял – старому бухгалтеру Геннадию, ворчливому, честному старику, которого Артём выживал с работы. Он жил в том же старом районе. Если он ещё жив… если он хоть раз прогуляется мимо того дома… это был шанс один на миллион. Шанс сумасшедшего.

Я положил ленту в спичечный коробок и, по дороге из школы, свернул в старый двор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через куртку. Я огляделся. Игрушечная машинка валялась в грязи. С крыши дома капало. Ни души. Я сунул руку в дыру в калитке, нащупал щель, протолкнул коробок. Он исчез в темноте.

И в этот момент я понял, что совершил ужасную ошибку.

Не потому, что меня увидели. А потому, что понял логику. Ту самую, которой пользовался в прошлой жизни, выстраивая финансовые паутины. Системы наблюдения редко бывают линейными. Они многослойны. Если они внедрили в мой класс «датчиков», то и здесь, в старом районе, на подступах к потенциально значимому месту (а моя прежняя квартира здесь была именно таким местом), они тоже должны были быть.

Я медленно отнял руку от калитки и повернулся.

На лавочке у подъезда напротив сидел старик. Обычный дед в поношенной телогрейке, с газетой в руках. Он не смотрел на меня. Он кормил голубей. Но газета была сегодняшней, а крошек у его ног не было. Он просто сидел и держал газету. И я вспомнил его лицо. Мельком. В день похорон моей прошлой жизни, Кирилла. В толпе у кладбища. Он стоял вдалеке, тоже с газетой.

Он был одним из них. И он всё видел.

Ужас не пришёл волной. Он опустился медленно, как туман, парализуя изнутри. Я не побежал. Побежал бы испуганный ребёнок. Я пошёл. Медленно, ровно, как робот, глядя прямо перед собой. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он прожигал куртку.

Дома меня ждал сюрприз. В гостиной, кроме мамы, сидел незнакомый мужчина. Лет пятидесяти, в дорогом, но неброском костюме, с внимательными, добрыми глазами. Он пах дорогим деревянным парфюмом и властью.

– Лёва, это дядя Миша, – сказала мама. Голос у неё был натянутым, как струна. – Он… друг папы. Хотел с тобой познакомиться.

Дядя Миша улыбнулся. Зубов было ровно тридцать два, все идеальные.

– Привет, Лёва, – сказал он. Голос был бархатным, убаюкивающим. – Слышал, ты увлекаешься схемами. Я в молодости тоже радиоконструкторы собирал.

Он протянул руку. На мизинце – простой перстень из темного металла. Не серебро, не золото. Что-то похожее на титан. И на его внутренней стороне, когда он повернул руку, я увидел едва заметный рельеф. Символ. Тот же, что был на бланке заключения о «Субъекте „В“». Стилизованное дерево с переплетенными корнями и кроной.

Мой мир сузился до точки. Вот он. Не надсмотрщик, не исполнитель. Кто-то из центра. Из самого сердца системы, создавшей «Перевёртыша». Он пришёл лично.

Я подал ему свою маленькую, потную руку.

– Здравствуйте, – от чего-то пискляво выдавил я.

– Маша, можно я с Лёвой немного поболтаю? Наедине? – сказал «дядя Миша», не отпуская моей руки. Его ладонь была теплой, сухой и очень сильной.

Мама кивнула, не глядя на меня, и вышла, будто её оттуда вытолкнули. Дверь в кухню прикрылась.

Он усадил меня напротив себя, на краю дивана. Его добрые глаза изучали мое лицо с неподдельным, мягким интересом.

– Ты необычный мальчик, Лёва. Очень необычный. Твои… родители волнуются. И я их понимаю.

– Я не делаю ничего плохого, – сказал я уже более спокойным голосом, глядя в пол.

– Конечно нет. Просто иногда твои знания опережают возраст. Это может пугать. – Он наклонился чуть ближе. Запах его парфюма стал гуще. – Вот, например, слово «Перевёртыш». Где ты его мог услышать?

Ловушка захлопнулась. Они сопоставили данные: старик на лавочке доложил о моем визите к тайнику. Они решили, что я иду на контакт с кем-то извне. И теперь проверяли прорыв «бракованного образца» в реальный мир.

– Во сне, – прошептал я, продолжая смотреть на свои колени. – Мне часто снятся странные слова.

– Хм… Ты знал, что сны бывают вещими, Лёва. Ты в это веришь? – его голос стал заговорщицким, доверительным. – Я вот верю. Мне тоже иногда снятся сны. Однажды приснилось, что мальчик, очень способный мальчик, нашёл старую калитку и спрятал в ней секрет. Глупый сон, правда?

Кровь отхлынула от лица. Он знал. Он знал всё. И играл со мной, как кот с мышкой.

– Не знаю, – сказал я, и мой голос наконец дрогнул, но теперь это была не игра, а настоящая, животная дрожь семилетнего ребёнка, загнанного в угол.

– Ничего, – он потрепал меня по волосам. Движение было отеческим, но в нём не было ни капли тепла. – Главное – не бояться. Мы все тебе желаем только добра. Мы вложили в тебя столько сил… Ты ведь наш особенный проект. Надежда. Ты должен расти в спокойствии. А для спокойствия иногда нужны… чистки. Понимаешь?

Я не понимал. Но понимал слишком хорошо. «Чистка» – это про тайник. Про старика на лавочке. Про любые мои попытки вырваться.

– Я хочу к маме, – сказал я тихо.

– Конечно, – он легко отпустил меня. – Иди. И помни наш разговор.

Я выскользнул из гостиной и бросился на кухню. Мама стояла у раковины и смотрела в стену. Она вздрогнула, когда я обхватил её за талию и прижался лицом к спине.

– Всё хорошо? – спросила она, не оборачиваясь.

– Он страшный, – прошептал я.

Она замерла. Потом медленно повернулась, присела передо мной. В её глазах стояли слёзы.

– Лёвушка… иногда страшные люди приходят, чтобы защитить нас от чего-то ещё более страшного. Ты должен слушаться. Должен вести себя как обычный ребёнок. Пожалуйста. Ради меня.

В её словах не было любви. Была мольба человека, которого взяли в заложники.

Той ночью, в два часа, раздался тихий взрыв в старом районе. Негромкий, приглушенный, как хлопок дверью в подъезде. Утром в новостях мелькнула короткая заметка: «В результате утечки газа в одном из домов на улице Садовой произошел хлопок. Пострадавших нет. Причина устанавливается».

Дом с калиткой. Мой тайник. Его «почистили».

А через день исчез старик с лавочки. На его месте валялась смятая газета, размоченная дождём.

В своём блокноте, прячась в платяном шкафу под грудой одеял с фонариком, я написал дрожащей рукой:

«ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Они не просто наблюдают. Они стирают. Людей, места, следы. Я заперт в эксперименте, стены которого сужаются. „Дядя Миша“ – садовник в этом саду ужасов. А я – цветок, который решил отрастить шипы. Они начнут подрезать. Вопрос – когда?»