Читать книгу Перевёртыш - Марина Маркевич - Страница 6

Идея была проста, как всё гениальное. И страшна, как всё отчаянное. Я должен был «вспомнить» номер счёта. Не настоящий, конечно. Я и в прошлой-то жизни не помнил наизусть все двадцать знаков – для этого были защищенные носители и тройное шифрование. Но я помнил систему. Как эти номера строились. Это был наш с Артёмом секретный алфавит – за основу бралась дата операции, код проекта и номер клиента, всё пропущенное через шифр Виженера с ключом-фразой. Фраза была… детской считалкой. «Вышел зайчик погулять». Ирония судьбы или чёрный юмор Артёма – не знаю.

Теперь мне нужно было сконструировать убедительную подделку. Такую, чтобы, увидев её, специалист их службы ахнул и сказал: «Да, это оно. Это наша система. Мальчик таки вытащил это из памяти прошлой жизни».

Я работал над этим неделю. Украдкой, в школе, на задней парте, притворяясь, что рисую роботов. В моей тетради по математике среди примеров затерялись странные последовательности букв и цифр. Если кто-то заглянет – подумает, что ребёнок балуется. Но я шифровал. Я взял за основу дату своего убийства, код проекта «Колыбель» (именно так назывался тот чёрный фонд «для детей») и случайный номер. Пропустил через шифр. Получилась бессмысленная на первый взгляд абракадабра: XL-789J-22T4—55R6—091K.

Это и была моя приманка. Мой крючок.

Теперь нужно было сделать так, чтобы они её проглотили. Но не прямо. Не так, чтобы я подошёл и сказал: «Нате». Это вызвало бы подозрения. Нужно было, чтобы они «подслушали» это. Нашли сами. Поверили, что это ценная утечка.

Я выбрал способ, который был на грани безумия. Я начал разговаривать во сне. Громко.

Спал я на самом деле плохо и это было мне на руку. Я ложился и ждал, пока в квартире воцарится тишина. Потом начинал бормотать. Сначала бессвязно. Потом – отдельные слова: «счёт… колыбель… ошибка…». Я знал, что микрофоны в розетке и зарядке всё записывают. Значит, кто-то всё это прослушивает. Или хотя бы прогоняет через программу, выискивая ключевые слова.

Мама забегала ко мне, будила, когда я слишком «разговаривал». Я открывал глаза, делал вид, что ничего не помню, и снова засыпал. Я знал, видел, что она вымотана до предела.

А потом наступила ночь Х. Я специально не спал до полуночи, чтобы быть во власти настоящей, изматывающей усталости. И когда за стеной послышался храп папы, я начал свой «спектакль».

Я ворочался, стонал. Потом заговорил чётко, почти шёпотом, но достаточно внятно для чувствительного микрофона:

– Не там… смотрю… не тот счёт… – пауза, тяжёлое дыхание. – Колыбель… XL-789J… 22T4… нет, стоп… 55R6… да, 55R6… и 091K… Конец. Всё. Там ничего нет. Пусто. Они всё перевели…

Я повторил последовательность еще раз, нараспев, как стишок. Потом резко закричал: «Артем! Не надо!» – и замолк, изображая, что провалился в глубокий сон.

На кухне упала кружка. Послышались сдержанные ругательства папы и шарканье тапочек. Через минуту в комнату влетела мама, включила свет. Я притворился разбуженным, сел на кровати, потянулся.

– Опять? – спросил я сиплым голосом.

– Да, опять, – сказала она, и в её голосе не было уже раздражения, только пустота. Она подошла, поправила одеяло. – Спи уже, ради бога.

Она ушла, не выключая свет в коридоре. Я лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Сработает ли? Поверят ли, что спящий мозг выудил из глубин памяти этот фрагмент? И самое главное – бросятся ли они проверять?

Дней пять ничего не происходило. Тишина стала еще громче. Даже «датчики» в школе как будто притихли, наблюдали отстраненно. А потом, в среду, папа пришёл домой раньше обычного. Он был бледный, но не испуганный. Сосредоточенный. Как человек, принявший тяжелое решение.

После ужина, когда мама засела за свои бесконечные пасьянсы на планшете, он кивком головы вызвал меня в ванную. Самый шумный и самый безопасный от прослушки угол квартиры – льющаяся вода заглушала всё.

Он включил воду в раковине и наклонился ко мне.

– Они клюнули, – прошептал он прямо в ухо, под шум струи. – На работе. Ко мне подошёл… ну, один из наших «кураторов» из отдела кадров. Спросил, не говорил ли ты в последнее время во сне цифр и букв. Я сделал вид, что не понял. Он сказал, что это важно для твоего… лечения. Я ответил, что ты бормочешь всякую ерунду, мы не вслушиваемся. Он ушёл, но я видел по лицу – они на взводе.

– Значит, работает, – выдавил я. Внутри всё похолодело от страха и… дикого, недетского возбуждения.

– Работает слишком хорошо, Лёва. Сегодня вечером, когда я выходил, за мной шёл «хвост». Не скрываясь. Они не просто проверяют счёт. Они проверяют нас. На лояльность. На… на готовность. Машину нашу вчера ночью обыскали, я по царапинам на замке понял.

Он вытер лицо ладонью.

– Нам нельзя общаться вот так. Это последний разговор. Дальше – только через записки. В условном месте. Ты понял?

Я кивнул. Глотать было трудно.

– Какое место?

– Наш старый дуб. В парке. Ты знаешь. В дупло, повыше. Только по острой необходимости. И пиши, как ребёнок, печатными буквами. О погоде, о мультиках. А между строк… я пойму. Я тоже так буду делать.

Это был старый парк в двух остановках от дома. Там рос огромный дуб с дуплом на высоте человеческого роста. Мы когда-то, в другой жизни, с отцом играли там в пиратов.

– Хорошо, – сказал я.

– И, Лёва… – он взял меня за плечи, посмотрел прямо в глаза. Впервые за долгое время его взгляд был твёрдым. – Если что-то пойдёт не так… если они придут за тобой… ты должен бежать. Не оглядываясь. Прямо из школы, с улицы, откуда угодно. У тебя в рюкзаке, в потайном кармашке под подкладкой, лежат деньги. Наличные. И ключи от старой дачи дяди Вити, под Калининградом. Ты помнишь, мы ездили туда однажды? Туда никто не ездит. Там можно переждать.

Я смотрел на него, и ком подкатывал к горлу. Он готовился к худшему. Готовился меня спасать. Ценой всего.

– А вы? С мамой?

– Мы… мы задержим их. Как сможем. – Он отвернулся, выключил воду. Разговор был окончен.

Вечером я полез проверять рюкзак. Под грубой строчкой подкладки, в районе спины, был еле заметный шов. Я его распорол. Внутри лежали аккуратно сложенная пачка пятитысячных купюр и два ключа – ржавый амбарный и обычный квартирный. И маленькая, потёртая фотография нас троих, сделанная на море три года назад. Мы все смеёмся. Я загорелый, с выпавшим передним зубом.

Я зашил карман обратно, спрятав иголку. Эти деньги и ключи жгли мне спину через ткань рюкзака.

На следующий день в школе произошло то, чего я боялся и на что надеялся. Ко мне на перемене подошла та самая Алиса, девочка с хвостиками. Но сегодня она не улыбалась. Она была серьёзна.

– Лёва, – сказала она, – ты не видел мою заколку? Я вчера на физре, кажется, потеряла.

– Нет, – буркнул я.

– Жаль. Она мне очень дорогая. Памятная. – Она посмотрела на меня не по-детски пронзительно. – Если найдёшь, отдашь, хорошо? Буду благодарна.

Она развернулась и ушла. Это был не вопрос о заколке. Это был пароль. Сигнал.

На обратном пути домой, шагая по знакомому маршруту, я увидел её. Она сидела на той же лавочке у детской площадки, где мы иногда гуляли. Рядом с ней никого не было. Когда я поравнялся, она, не глядя на меня, уронила на асфальт маленький свёрток, завёрнутый в фольгу от жвачки, и пошла прочь, как будто ничего не произошло.

Я наклонился, будто завязываю шнурок, и сунул свёрток в карман. Дома, в туалете, развернул. Внутри был крошечный, размером с ноготь, кусочек тонкой, почти прозрачной плёнки. На ней лазером были выжжены микроскопические буквы. Я поднёс к лампе. Текст был коротким:

«Счёт XL-789J-22T4—55R6—091K проверен. Существует. Пуст. Быстрое движение по цепочке. Будь готов. Жди знака. А.»

А. Алиса? Нет. Слишком просто. «А» мог быть Артёмом. Или кем-то ещё. Но суть мне была ясна. Моя приманка сработала блестяще. Они не просто проверили счёт – они полезли по всей цепочке, чтобы выяснить, кто и когда его обнулил. Это должно было вызвать переполох в их рядах. Панику у того, кто украл эти деньги. И гнев у тех, кто отвечал за проект «Колыбель».

Я сжёг плёнку над унитазом и спустил воду. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Игра пошла по-крупному. Я больше не просто мальчик с секретом. Я стал миной, на которую они сами и наступили.

Теперь нужно было ждать. Ждать знака. И быть готовым ко всему.

В блокноте в тот вечер я написал немного. Всего одну фразу, обведённую несколько раз:

«Глава пятая. Они вскрыли гнойник. Теперь он будет разъедать их изнутри. Моя задача – не дать ране закрыться. И успеть выпрыгнуть из операционной, когда начнётся агония».